Ангел

 

Я пью для того, чтобы писать стихи.

Джим Моррисон

 

Король ящериц шагнул к микрофону, схватил его правой рукой, погладив стойку пальцами левой снизу вверх. Он поднял лицо, подставив его яркому свету рамп. Оно так прекрасно, хотя, по обычным меркам, даже не привлекательно, но во всём мире нет другого такого лица.

Собравшаяся в гидросамолётном ангаре публика взревела, узрев своего Бога.

– Я никогда не говорил вам о революции!

Его слова прозвучали отрывисто как выстрел.

– Я всегда говорю о том, как нужно проводить своё время. Сейчас лето – приезжайте в Лос-Анджелес! Мы будем вместе лежать на песке, и волны океана будут ласкать пальцы наших ног.

Манзарек кивнул Денсмору, и они грянули «Break On Through», но Джим как будто не участвовал в происходящем. Он подошёл к усилителю, на котором стояла оставленная им бутылка пива, сделал несколько глотков и закурил.

Майами. Жаркая, влажная южная ночь. Публика плотно утрамбована в остывающую после дневного зноя бетонную коробку без вентиляции. После подписания контракта, чтобы свести концы с концами, организаторы убрали в зале все сидения и продали дополнительно семь тысяч билетов.

«Doors» любили экспериментировать. Иногда музыканты могли смолкнуть в середине песни, или, к примеру, Джим мог запросто сделать паузу между слогами. Публика входила во вкус и трансцендентность шоу обуславливала взаимность между музыкантами и зрителями.

– Это как рассматривание фрески, – говорил Джим, – максимальная отдача – и вдруг всё замирает. Мне нравится наблюдать за людьми, как долго они могут это выдержать. В тот момент, когда они вот-вот сломаются, я вновь толкаю маятник.

Джим сидит на корточках, облокотившись на усилитель. Он курит, искоса поглядывая в зал. Музыканты играли вступление по кругу, но это не работало – Джим не обращал на них внимания, общаясь с подростками из публики. Когда музыка стихла, он встал на ноги, сняв со стойки микрофон.

– Вы пришли сюда, чтобы увидеть шоу? Вам всем, по большому счёту, насрать на нашу музыку и стихи, но я хочу изменить этот мир! Я чувствую себя одиноким среди вас. Мне нужно немного любви… Давайте… Что вам стоит? Я хочу любви… любви-и-и-и… разве никто не хочет полюбить мою задницу? Давайте!

Толпа задыхалась. Зазвучало вступление к песне «Back Door Man».

– Громче! Давайте, ребята! Сделайте громче! Давайте! Так. Да-а-а-а… Й-й-а-ха, человек чёрного хода-а-а-а…

Через четыре строчки Джим перестал петь и попросил техника принести ещё пива, но, на этот раз, тот отрицательно покачал головой.

– Может кока-колы?

Джим отрыгнул и подошёл к краю сцены. Вглядываясь в неспокойную темноту, он спросил:

– Есть у кого-нибудь выпить?

Кто-то протянул бутылку дешёвого вина.

Джим сделал большой глоток и снова обратился к залу. Его голос звучал примирительно:

– Вы нужны мне. Вас там так много, и никто не хочет меня любить, милые, ну, давайте! Мне это нужно, мне это нужно, мне это нужно, нужны вы, нужны вы, нужны вы! Давайте! Да! Я люблю вас! Давайте! Никто не хочет сюда подняться, чтобы любить меня? У вас всё в порядке? Это очень плохо. Я найду кого-нибудь ещё…

Когда Джим сделал паузу, музыканты заиграли «Five to One», и он как будто согласился с ними, совершенно связно спев первую строфу. Затем произнёс ещё одну пламенную речь, будто вдохновлённый жадностью организаторов концерта:

– Вы все – скопище трахнутых идиотов!

Толпа молчала. Концерт задерживался больше, чем на час.

– Вы позволяете управлять вами. Как вы думаете, сколько времени это продлится? Сколько ещё вы будете позволять им управлять вами? Сколько ещё? Может быть, вам это нравится? Может быть, вам нравится, чтобы ваши морды были в дерьме…

– Вы все – рабы! – кричал Джим, – что вы думаете с этим делать? Что вы собираетесь делать?

Потом он продолжил песню: «Your ballroom days are over, baby! Night is drawing near» ( Дни для танцев закончились, детка. Ночь продолжается), но его хватило ненадолго_.

– Я не говорю о революции. Я не говорю о демонстрации. Я не говорю, что надо выходить на улицы. Я хочу, чтобы всем нам стало чуть веселее. Я говорю о танце. Я говорю о любви к ближнему. Я говорю о том, чтобы быть вместе друг с другом. Я говорю о любви. Я говорю о любви… любви, любви, любви, любви, любви, любви, любви! Возьмите своего трахнутого друга и любите его. Дава-а-а-й-те-е-е!.. Да-а-а-а!

Чтобы подать пример, он растянул свою рубашку над головой и бросил её в толпу, где она исчезла, как мясо в своре голодных собак. Затем он подцепил большими пальцами рук ремень кожаных брюк и стал поигрывать пряжкой. Рэй предложил начать «Touch Me», надеясь снова привлечь внимание Джима к музыке. Джим спел две строчки и опять остановился.

– Э-э-э-й-й-й, подождите минутку, подождите минутку. Эй, подождите минутку, это всё достало – нет, подождите, подождите, подождите! Вы просрали! Вы всё это просрали! Теперь давайте! Подождите! Я не собираюсь подбирать это дерьмо! Чёрт с вами! – голосил он.

Лицо его стало красным, голос гремел громом, микрофон почти во рту:

– Дерьмо!

Толпа взревела.

Джим стал расстёгивать ремень. Рэй позвал техника:

– Винс, Винс, останови его! Не дай ему это сделать!

Винс перепрыгнул через пульт, и в два прыжка оказался за спиной у Джима, одной рукой он крепко схватил штаны Джима на пояснице, другой упирался в спину, чтобы Моррисон не смог расстегнуть застёжку.

– Не делай этого, Джим, не делай этого, – уговаривал Винс.

Группа всё ещё играла «Touch Me», Джим сдался, и продолжил концерт. Он был совершенно пьян, забывал слова и к некоторым фразам возвращался снова и снова, между песнями и куплетами.

– Я хочу танцевать! Я хочу веселиться! Долой правила и границы!

Потом он снял с одного из полицейских фуражку и бросил в толпу перед сценой, а полицейский, получив фуражку назад, к общему смеху, бросил её снова в зал.

– Эй, слушайте, – повторял Джим, – я хочу изменить мир!

Он дразнил публику, призывая присоединиться к нему на сцене, и фанаты двинулись вперёд.

– Мы не уйдём, пока не свернём эти скалы! – вдохновлял толпу Моррисон.

Ещё больше подростков цеплялось за выступы на краю сцены, пытаясь подняться наверх. Сцена раскачивалась так, что Джон и Робби думали – всё вот-вот рухнет. В конце концов, секьюрити нырнул в толпу и вынес Моррисона со сцены. Концерт закончился. Подмостки были сломаны, но самое большое впечатление производил покрытый трусиками и бюстгальтерами пол – их было столько, что можно было бы открывать магазин дамского белья.

* * *

После смерти наркомана Джима Моррисона продюсеры лейбла «Elektra» предложили наркоману Игги Попу попробовать себя в «The Doors». Его собственная группа «The Stooges» была в то время на грани распада и возможность приобщиться к легенде была встречена музыкантом с энтузиазмом.

Игги оказался ещё менее управляем, чем Моррисон. Для фронтмена было в порядке вещей исчезнуть за несколько минут перед выходом на сцену. В результате продолжительных поисков, Игги находили в кабинке сортира в полной отключке, в обнимку с унитазом и торчащим из руки шприцем. Во время исполнения песни он мог с невозмутимым видом пойти за ближайшую на сцене колонку, чтобы проблеваться.

Игги мог явиться к середине репетиции, в чём мать родила, упоротый по самое не хочу. Сотрудничество с ним дало понять участникам «The Doors», что, на самом деле, Моррисон был ангелом. Последней каплей, переполнившей чашу терпения Манзарека, стал арест Игги. Когда тот приехал вызволять своего нового лидер-вокалиста в полицейский участок, то увидел картину маслом: Игги сидит в «обезьяннике» в платье. Рэй был настолько в шоке, что только и смог вымолвить: «Игги… это же женское платье!» — на что Игги невозмутимо ответил: «Ты мудак, Рэй! Раз платье на мне, значит, платье мужское!» После этого участники Doors приняли решение далее писаться втроём. Криггер, Манзарек и Денсмор стали выступать самостоятельно, но, потеряв Джима Моррисона, группа утратила психоделическое звучание.

 

Артур Тетерев

напишикомментарий