24

мая

Сорока

(цепь рассказов, спутавшихся в повесть)

«Невозможное исполняем тотчас,

 чудеса отнимают у нас некоторое время»

(надпись на одной из дверей в общежитии)

 

«В эту ночь любить и могила могла...»

Велимир Хлебников

 

Голубь считается символом мира от того, что это он скрылся из виду и принес Ною масличный лист в своем клюве, в то время как ворона немного полетала вокруг ковчега и сразу вернулась назад. О сороке там ничего нет, такая она умница, даже тогда вышла сухой из воды. Сорока-невеста, сорока-ласточка, одна весны не делает, а две всегда, а то и трое в разговорах. Сорока в небесах неуловимая.

Воробей вылетит – не поймаешь, аисты приносят детей, цыплят по осени считают, лебеди оставляют свои озера, о журавле с синицей вы сами знаете, жаворонок с утра, сова ночью, а сорока выбросит своих сорочат из гнезда, чтоб летать научились, и была такова, оставив всех в недоумении.

«Сорока-воровка, кашку варила, деток кормила, этому дала, этому дала, этому дала, а этому не дала…», - первое, что пришло мне в голову рассказать заплаканному дитятке в поликлинике, и в этом я не могу себя обвинить, не зачем ему было с Елизаветой Антоновной выскакивать из-за двери.

Вначале о важном, конец - в конце, а главное - впереди.

Из-за реставрации прямо нельзя, только в объезд.

 

1. «Объезд»

Искусственно или естественно мы расшифровали сорочий полет, поющий давнюю песню о любви. Прочли между сосен ее черно-белые знаки и подслушали шепот перьев: «воздух, держи!» Мы не замечаем, как крадет она наши блестящие дни, словно гвозди у плотника, мелькнет лишь нефтью и снегом, протрещит трещоткой: «чли-чи-чи-ыч-ыч-ыч», - и нет ее. Но плотник, занятый реставрацией, не досчитается редкой формы гвоздя и заподозрит. А разоблаченная, она уже несется к нам с веточкой плохо лежавшей правды. Эта правда и показана в опере, что восходит из моря, и сыплется на нас серебристым конфетти с люстры театра, - это соль слез будущих зрителей, любезная интерпретация присыпанных пылью событий.

Белоснежные кристаллы уносятся в партер, чихающий, он подымает клубы морского тумана до самой галерки, и уже с первых триумфальных аккордов прелюдии помутневшие глаза публики подергиваются влагой, едва различая скудные, неприхотливые декорации, знакомые завсегдатаям по другим спектаклям. На сцене висят фанерные небеса, а на заднике - огоньки кораблей на рейде. Сцена представляет собой пляж – разбросаны деревянные топчаны и лодки. Доносятся звуки волн и музыка прибрежных заведений. На середине сцены, почти у самого задника, сложены одна на одну лодки, в высоту нескольких человеческих ростов. Справа от лодок, почти у самой авансцены, стоит снежная баба, обычный детский снеговик, разве что в несколько раз больше обычного.

Вкратце опишу либретто. Есть одна собака, о ней ничего неизвестно, ее можно только слышать через окно и занавеску. Собака любит гавкать и, судя по лаю, собака не большого размера, но и не маленькая. Начиная с самого утра, собака лает и лает. И лает так до самого вечера. Каждый день. Неизвестно также, прекращает ли собака гавкать оттого, что ее хозяева приходят с работы, или оттого, что собака устает и выбивается из сил. Трудно представить, что хозяева в это время находятся дома и всё слышат. Сложно также вообразить, что эта собака могла устать гавкать. Она делала и делает это бесконечно и решительно без остановок на протяжении всего времени. Сбиваясь с ритма, подхватывая и перехватывая, заливаясь и закашливаясь… И только внезапно услышавший ее мог бы подумать, что еще два-три раза гав-гав и она перестанет, вот-вот ее последний гав, еще разок и все прекратится, ведь это не может больше продолжаться, это невыносимое гавканье и лай! Но этому не было конца и вправду.

Итак, на сцене появляется герольд в греческой тоге и шутовском колпаке, и читает эпиграф: «Вначале было Слово, Его принесла сорока в своем хвосте, она Его же и стащила». Он удаляется в левую кулису, которая является как бы дверью лодочной станции. Сразу же на сцене появляются немец-шарманщик, седой человек с тачкой и кукольными историями, а также еврей-булочник, уважаемый отец одной дочери. Еврей-булочник поет: «Ах, чем могу служить? (в сторону) Шарманщики тоже люди, у них тоже деньги есть». Шарманщик поет: (в сторону) «Пошел, сука, вон, жидовская морда! (ему) Вы распяли Христа, так что дай мне бесплатно две булки!». Булочник поет: «Христос умер сам, так Господь захотел». Они расходятся.

В этот момент из правой кулисы на сцену спокойно выбегает дворняжка черно-белой масти, и все жадно обнюхивает. Через небольшой промежуток времени на сцене появляется еще одна дворняжка, только рыжая, затем еще одна и еще несколько, а затем еще и еще, так что вся сцена заполняется дворнягами всех размеров, цветов и возрастов. Все они ведут себя естественно, как дворовые собаки, лежат, обнюхивают друг друга и прочее. За ними приятно наблюдать в течение минут десяти, потом в зале начинаются выкрики, отдельные люди выходят, минут через двадцать пять зал заливается свистом, в течение еще получаса половина зрителей, а то и больше, расходится кто куда.

И только примерно через час на высоте, на самой верхней лодке появляется в дорогой меховой шубе ангельского лика хозяйка белоснежной суки, размером с кошку, неопределенной породы, но сразу видно, что Породы, что придает хозяйке известный шарм. Внизу все замечают появление породистой сучки. Реагирует каждый по-своему, но общий итог жалок – несколько облизываний и два-три зевка. Хозяйка уже собиралась уходить, но зацепилась авоськой за уключину. Желая отцепиться, она дергает одной рукой авоську, из которой торчит, завернутый в пропитанную кровью бумагу, большой шмат свежего мяса. Похоже, авоська еще больше накрутилась на уключину. Хозяйка дергает сильнее, и разрывает бумажный пакет. Вниз полетели несколько капель. Практически все собаки, повставали со своих мест, раздается отдельный лай. В этот момент музыка достигает своего апогея. Хозяйка дергает еще сильнее, тревожные аккорды замирают, и практически сразу, после небольшой, но пронзительной паузы, зал слышит треск рвущихся канатиков и из авоськи вылетает небольшой, довешенный в виде похода, шматик грамм в стопятьдесят. Пять-шесть псов кинулись на него, но один черно-белый, тот самый, что выбежал первый, уже захватил махом весь кусок и поспешил за кулису. Все стихло. Двое других дворняг двинулись было к нему, но в это время, шлепаясь об лодки и брызгая во все стороны красными каплями, полетел вниз и весь кусок мяса. Что тут началось! Мы видим, как из картонного окна рука еврея-булочника вышвыривает шарманку, а затем и самого шарманщика, и вытряхивает весь его скарб из более ни менее нового мешка. Немец-шарманщик, пытается спасти вещи, но на него налетают разъяренные псы, обороняясь клюкой, ему удается, дойти до одной из перевернутых лодок и скрыться под ней невредимым, правда, конечно, без своего жалкого скарба, который он видит, но достать не может. Все это длится не более минуты, когда начинают гудеть литавры, тарелки и колокол, и хозяйка выбрасывает ненавистную авоську вниз, случайно роняя и свою белую сучку. В тот же миг, когда белая сука долетает до середины этой пирамиды из лодок, громогласный финальный аккорд затихает, свет резко гаснет во всем театре, и тишину оглашают пронзительный визг и вопль. Вся гамма собачьих криков от повизгиваний и поскуливаний до клокочущего рычания, переходящего в хрип, представлена ничего не видящему в темноте зрителю. Струнная секция оркестра усиливает эффект, а стоны хозяйки, виртуозно исполненные самой актрисой, перекликаются с «очумевшей флейтой». Через какое-то время слышится голос немца-шарманщика. Голос поет: «Красавица, я спасу твою собачку, несмотря на то, что ты дочь булочника!», а затем треск и грохот падающей пирамиды лодок, на которой стояла девушка, агонический вой нескольких собак, неразборчивые оры шарманщика и хозяйки…

Рассвет не виден из-за туч. Но их убирают в поднебесную колосников, и светом контражурных софитов на заднике сцены золотомедным шаром, тяжелым, как скорбь матери по пропавшему на чужой войне сыну, вздымается вселенская ярь пробуждения. Включается и боковой, и нижний, и верхний свет. Под лучами тысячасвечных софитов и «юпитеров» снеговик на глазах у подошедшего к финалу почти полного зала, буквально, сгорает, как от ледника отколовшийся айсберг, раскромсанный ледоколами тепла. И посреди огромной лужи открывается ужасающее зрелище замерзшей насмерть актрисы в костюме русалки из совершенно другого спектакля, непонятным роком оказавшейся внутри снеговика. И правда эта была такой лютой и свирепой, что даже волки повыбегали из своих лесов посмотреть на нее.

Евгений Баль

напишикомментарий