29

мая

Сорока. Глава 2

(цепь рассказов, спутавшихся в повесть)

2. Реставрация

 

Сентябрьским вечером, таким теплым и влажным, как слезы радости, за окнами какого-то японского автомобиля ехали две подруги. Обе актрисы Русского драматического театра. Елизавета Антоновна, помоложе, сидела слева от старшей подруги-водительницы, и рассказывала:

- И он тогда мне говорит: рубить будешь голову и всё, я говорю, не буду рубить, а он мне, - что за капризы, что вы, говорит, за актриса, если не можете петуху голову отрубить. А я, ты знаешь, я так взбесилась, думала, щас как вцеплюсь в него, но сдержалась, и подхожу к нему и так тихо, сквозь зубы, чтоб только он слышал, говорю: что это за режиссер, если из классики делает триллер.

- Не может быть, а он?! – спросила подруга, не отрывая внимания от проносящихся мимо авто, и то ли отраженное заходящее солнце, то ли кто-то включил ближний свет, но глаза ее сверкнули.

- Посмотрел зло, челюсть у него как-то даже дернулась, и вышел. Потом даже в мою сторону не смотрел, а в конце смены, представляешь, отводит меня, говорит, что хотел бы принести извинения, говорит, что я-таки права, там что-то не так, он все равно бы это отменил, но ему нужно было проверить… И смотрит на тебя, а глаза как у ребенка, что у Андрюши моего, ну как его не простить. 

- Да ты б могла из него веревки вить. Кстати, говорят аисты вовсе не едят жаб.– Сказала равнодушно, вытягивая шею в поиске места для парковки. – Голубушка, я не могу тебя здесь высадить, до угла все забито.

- Что я не пройдусь?! – ответила Елизавета Антоновна.

Они прижались щеками на прощанье и эта молодая, привлекательная женщина, деликатно обошла машину вокруг и взяла с заднего сидения две тяжелые сумки. В те времена у театра были трудные времена, а у нее особенно. Шло восстановление старого спектакля, в который она вошла вторым составом случайно, выручая, так сказать, положение, на невыгодную маленькую, но ответственную роль Русалочки. Конечно, она в полной мере исполняла поставленные на нее художественные задачи. С маленькой сумочкой на плече и с двумя большими в руках она направлялась к своей парадной. От двери ее отделяло всего каких-нибудь семь-восемь окон.

В обеденный перерыв они обычно ездили на Новый рынок и накупали всякой еды. На вид ей лет 27, хотя на самом деле 34, высокая и стройная, в облегающих брюках и в элегантной сиреневой блузке с деревянными пуговицами. Выходя из машины, она сразу заметила возле мусорного контейнера большой белый плафон, круглый, как полная луна. Она оглядела его своим хозяйственным взглядом и тут же примерила себе на кухню. На кухне он бы висел, как зимнее солнце, озаряя ровным белым светом ее скромные владения, он бы подошел к обоям и к холодильнику, и к газовой плите. Она, осмотрелась, и когда убедилась, что плафон ничей, подошла прощупать его, ни треснут, ни надщерблен ли? Плафон был цел, немного припудренный будто складской пылью, будто и не использовался никогда. Она переложила обе сумки в правую руку и взяла плафон в освободившуюся левую.

Не пройдя и трех метров, она поймала на себе взгляд молодого человека, который сидел на парапете подвальчика мобильных услуг, и, улавливая лучи неоновой вывески, что-то писал в тетради на коленях. Сейчас он смотрел на нее и улыбался. Есть женщины, которых это никак бы не смутило, и у них в домах на кухнях висели бы изящные белые плафоны, но Елизавета Антоновна была не из их числа, она смутилась так, что краска хлынула на ее добрые щеки. „Как же я его не заметила, - говорила она себе, - он видел, как я подцепила с мусорника этот плафон и теперь смеется надо мной, возможно, он его и подбросил?!”

Внутри она затрепетала, но, как опытная актриса, не подала виду и, отвернувшись от незнакомого и совсем ей чужого человека, сделала следующий шаг. Только в этот момент она почувствовала тяжесть килограммов картошки, буряка, лука, брынзы и прочего, лежащего в ее сумках. Правая рука стала отекать и словно вытягиваться под грузом, волей-неволей разжимая пальцы. Чтобы удержать сумки, она стала перехватывать их невесомой левой рукой, и в этой неразберихе выпустила плафон прямо на пыльный серый асфальт. Вмиг бесчисленное множество белых осколков рассеялось на площади нескольких квадратных метров и походило уже на скорлупу вареного яйца гигантской курицы, брошенную на пол плацкартного вагона.

Молодой человек подбежал, как молния быстро, с фотоаппаратом в руках и, не обращая внимания на Елизавету Антоновну, стал снимать это художественное чудо опавших белых лепестков, сверкая вспышкой в залог своей молниеносности. Елизавета Антоновна ополоумев от развернувшихся событий, делает несколько несуразных движений, от которых у нее сводит дыхание и сковывает члены. Миг! Она не выдерживает неожиданной, внезапной слабости, оступается и падает грудью вперед.  Мгновение! Так и не выпустив драгоценных сумок из рук, она больно бьется головой об асфальт и теряет сознание.

Ей казалось, что она теряет сознание, так как было совсем не больно от довольно сильного удара. Но в последний момент она замечает, как из ее упавших сумок выкатывается картошка, яблоки и все ее базарное, что могло катиться, и медленно, подскакивая на кочках и ямках неровного тротуара, замирая на долгие секунды в полете, сбегает вниз по улице Жуковского. А ее собственная голова громадной капустной кочерыжкой катится среди всего этого парада. От падения шея - пополам, и голова под тяжестью центробежных сил поскакала вприпрыжку, ударяясь то копной крашенных волос, то лбом, то носом. Освоившись с полквартала, она начинает уже самостоятельно скакать на остатках шеи и, как дядька Черномор, предводительствовать всему движению. Ей удается даже обманным сальто испугать растерявшегося ротвейлера; и он и хозяин его только рты разинули, а овощи-фрукты целы. Докатившись до улицы Пушкинской, не останавливаясь перед бесконечным потоком машин, этот натюрморт пересекает мостовую без единой потери. Сама она ловко юркает под днищами проезжающих автомобилей, в последние секунды успевая выныривать из-под колес.

Пересекая проезжую часть, как качка с утятами, Елизавета Антоновна не выпускает из виду ни одной горошины. Затем они дисциплинированно повернули налево по тротуару, и врассыпную покатились по направлению к бульвару, а у гостиницы "Красная" остановились перевести дух. И тут к ней подкатывает одна здоровенная картофелина и говорит человеческим голосом: «мы поем фальшиво, зато играем не в ритм, айда в филармонию!» Голова Елизаветы Антоновны в отчаянии забывается легким бредом и перед помутневшим взором появляется будто бы экран телевизора, на котором крупным планом ухо с телефонной трубкой, рука и спинка кресла, и крик в трубку: "Всё сжечь! Устроить пожар и всё сжечь, а потом сказать, что всё сгорело! Нет, нас не подслушивают, сукин сын!"; а потом вроде как обрывок газеты с заголовком: "В результате пожара угорели две сторожевые собаки"; а потом уже будто она Первого сентября сидит в актовом зале школы, где ее сын читает со сцены какие-то неприличные стишки, а завуч говорит: «Пожар! Пожар! Уши горят!» И весь зал разбегается, а ее сын остается один на сцене, и тут это уже не ее сын, а котенок полосатый, зелененький с буковкой «М» на лбу, но говорит он с ней, как ее сын, а с каждым словом у него изо рта вылетают рыбки и разлетаются по залу, он даже будто напевает: «Мама, мамочка, плыви!», и одна рыбехина долетает до нее и, - хлясть по щекам…

В одну секунду мощнейшим вихрем, вертолетным сальто вскочила Елизавета Антоновна в беспощадную реальность, но обрадовалась этому. Молодой человек взволнованно тянулся руками и помогал встать. Она ладонью несколько раз зло оттолкнула его в шею, в грудь, и в плечо. Очнувшись после такого фантастического путешествия, Елизавета Антоновна подняла свои веки и увидала уже успевших собраться нескольких прохожих. Молодой человек все-таки помог ей подняться, обхватив ее под мышки. При падении молодая пышная грудь выскочила из бюстгальтера под блузкой, одним одергиванием она освободила руки молодого человека и поправила ее, в чем была очаровательна.

Она заговорила более чем резко:

- Хам! Хам! Лучше бы сразу его в контейнер бросил! Еще и фотографирует! Хам! Хам!

Чтобы показать свои манеры и одновременно как-то справиться с возмущением, Елизавета Антоновна начала собирать осколки. Молодой человек стал помогать.

- Я вас не фотографировал, у меня даже фотоаппарата нет.

С полными пригоршнями битого стекла они смотрели друг на друга довольно долго. Затем медленно, почти синхронно встали и боком, как крабы, направились к контейнеру, не прерывая своей гляделки. По одним только их жестам можно было догадаться, что она с удовольствием раскромсала бы ему лицо, а он тянется ее обнять.

Тут она резко меняется.

- Смотришь так, будто только что голову потерял, дружок.

Они собрали всё до стеклышка, и она говорит ему, чтоб ждал, а сама тут же зашла в магазин и купила бутылку Каберне. Сказала: «подожди здесь», и без недоверия перешла на другую сторону улицы за вином, оставив его с сумками. Потом попросила его донести и пригласила к себе. Он согласился. Познакомила с мужем Володей и сыном Андрюшей, предложила выпить втроем за ее переживания. Муж сказал, что она беременная и что ей нельзя, но чуть-чуть можно, Андрюша сказал, что третьим мама его имела в виду, и отец налил в четвертый фужер столько же, сколько жене в третий бокал. Она выпила с полглотка, усмехнулась и рассказала, что видела без сознания. Рассказала и про режиссера, что у них злые языки как всегда представят всё не так, как есть, разболтались, хохотала и даже спела под конец несколько романсов. Уже пройдя пол дороги к себе, молодой человек вспомнил, что забыл там свой дневник. Ничего, будет повод зайти, неплохая вроде семья.

Ел. Ант. наткнулась на блокнот и прочла с первой страницы всё. Дочитав рукописи, сняла серьги, наслюнила мочки ушей и улеглась.

Молодой человек пришел домой и переоделся во все белое.

Молодой человек пришел домой и переоделся во все белое.

Евгений Баль

напишикомментарий