19

июня

Сорока. Глава 5

(рассказы, вылившиеся в повесть)

5. Город кульков

 

В один из солнечных субботних дней Вадик и Владик выбрались на велосипедную прогулку, благо удалось раздобыть велосипеды и погода была самая подходящая, чтобы вспомнить подростковые свои целодневные бесцельные катания. На этот раз они решили не ехать ни в парк Шевченка, ни на 16-ю станцию Большого фонтана, а прокатиться совсем, как говориться, куда глаза глядят, куда-нибудь за город. Они долго колесили, выбирая самые незнакомые места, так что оказались на окраине у городской свалки. Из-за забора доносились непривлекательные ароматы, и они крутили педали, как можно быстрее, как вдруг Вадик окликнул: «стой!», Владик тотчас остановился, не преминув зажать пальцами нос. По другую сторону от дороги открывался бесконечно огромный, невиданный, совершенно безлистный полиэтиленовый сад, химическо-волшебный, словно из какого-то японского мультфильма. В глубь его уходила аккуратная дорожка, сбитая из дощечек, она заманчиво терялась за поворотами непроглядной чащи и была достаточно широка, чтобы ехать по ней вдвоем. Ребята переглянулись и медленно вкатились на деревянную тропинку. Доски ласково поскрипывали под колесами, солнце подсвечивало полупрозрачный целлофан, а деревья сияли, как застывшие солевые кристаллы.

Они ехали медленно, как только могли.

Нужно сказать несколько слов о том фантастическом месте, в котором они очутились. Сад поражал своей безупречной хаотичностью. Прежде всего деревья были окутаны многослойной ровной полимерной массой, аккуратно, как если бы это делали усердные мастера. Ни один зеленый листик не нарушал этого стройного серо-голубого монумента, лишь кое-где непокрытые стволы и тонкие ветки указывали на органику этой чудо-декорации. Создавалось впечатление, что вот-вот тут начнутся съемки  „Снежной королевы” или какой другой северной сказки. Правда, светило сонлнце, было тепло, росла живая трава и в небе летали птицы.

Сад вглядел настолько безлюдным и безжизненным, будто там сроду не было и духу человеческого, разве что пролетал кто-то высоко в небе или пробирался глубоко под землей. Пустота. Даже в воздухе, даже в ветре. Как в центре пустыни или в открытом море. Шутки ради, Вадик и Владик объявили себя единственными людьми за последние сто, двести, триста лет, а, может быть, и завсегда. Казалось, только небо несет признаки жизни, и ветер, опытный музыкант, вытягивал из полиэтилена этих двух-трех-этажных деревьев такие шорохи и скрипы, что хотелось танцевать.

 

- Кто мог устроить за городом, возле свалки такую то ли красоту, то ли чисто эстетское убожество? – спросил Вадик, - не инопланетяне же?

- Да ладно тебе, если чисто, значит, сразу инопланетяне?

- В том-то и дело! Обрати внимание: ухоженная дощатая дорожка, трава под деревьями такая ровная и аккуратная будто подстриженная, и нигде ни одного кулька, пакетика или окурка!

- Согласен, этот Город Кульков выглядит гротескно, особенно в контрасте с запахом свалки...

- А почему ты сказал „город”?

- Не знаю, а что „Лес Кульков” лучше?

- В самом деле, все знают, что во Франции выпал дождь из лягушек, но никто не знает, что под Одессой есть Город Кульков!

 

Вадик достал сигарету и спички, собираясь закурить, но Владик перебил его:

- Слушай, Вадик, я недавно нашел в кладовке свою доску, помнишь, белую широкую.

- Американскую?

- Да-да, ту огромную. Правда, сейчас она мне показалась не такой уж большой...

- Помню, как мы на ней лежа катались.

- Я никому не рассказывал, хотя история вовсе и не секретная, я даже почти о ней забыл...

- Ну?

- Короче, я эту доску украл.

- Ты гонишь!

- У одного пацана. Ну как, не совсем украл, но в принципе, конечно же, украл. Мне было лет четырнадцать, а ему лет десять, мальчик, даже не помню, как его звали, но вся ситуация так четко вдруг вспомнилась, до мельчайших подробностей. Почему все дурное так хорошо запоминается?!

 

Ветерок колыхал пружинистые ветки, солнце играло тенями на их задумчивых лицах.

 

- Ну?

- Помнишь, у меня был «Вираж», красный такой, овальный с розой ветров, очень его любил, ездил на нем целыми днями…

- Это которым ты тогда Сорочинскую по голове ударил?

- Наверное. Короче, еду я как-то раз и вдруг замечаю пацана на широченной доске. Причем, слушай, он сидит, а вокруг него несколько пацанов бегут и кто за руку тянет, кто толкает, кто просто так. Я офигел только от одного ее вида – какая здоровенная – это сейчас такой никого не удивишь, а тогда я такую только по телевизору видел. В общем, я знакомлюсь с ними, говорю, блин, какая доска, можно посмотреть? Смотрю, а у нее передок до самой подвески сантиметров на десять отломан, еле держится, и переднее колесо слетело с подшипника и застряло. А пацан так и ездит, сел жопой и ногой отталкивается! Я сразу прикидываю, что даже если отпилить этот отломанный кусок и перенести подвеску, то все равно доска будет огромной! А он, знаешь, такой богатый еврейский мальчик, и одет круто, и жвачка, и она ему ни в пять, ни в десять, сразу видно, чисто понты. Я говорю, чувак, давай меняться, что хочешь дам. А он как бы меняться не против, и из разговора  я понимаю, что он вообще скоро уезжает в Израиль, но носом ворочает. Я с ним дошел до его дома на Пушкинской и никакого результата. А у меня аж скулы сводит, как я ее хочу, эту доску, и я уже как бы сразу уверен, что она моя, ну правильно, она ему не нужна, а мне она, ой как нужна. Я договариваюсь с ним через пятнадцать минут, лечу домой, приношу ему все вкладыши, несколько целых серий, штук 200-300, машинки, штук двадцать, что-то там еще, в общем, кучу всего. А он смотрит, улыбается, лениво так в разные стороны вертится и пальчиком штукатурку колупает. А потом говорит, что он должен спросить у бабушки, а папа приедет через неделю и т. д. Я ему предлагаю деньги, не много, ну может быть рублей двадцать, для меня это были огромные деньги, но все таки ради такой вещи, подумал, что выпрошу хоть сколько у мамы, бутылки сдам, как-нибудь, в общем, насобираю, ну и плюс вкладыши. А он называет какие-то суммы, за сколько его купили в Америке или где-то там… и что он стоит не меньше… ну я не помню там всех цифр, но безумно дорого. А потом говорит, что, мол если все вкладыши, и машинки, и деньги, и мой «вираж» в придачу, то типа он спросит у мамы и может быть поменяет мне его. Ну это было сильно круто, там было столько всего, сколько я играл, выменивал, что-то покупал, чтоб все это собрать! А сколько мне придется сделать, чтоб добыть деньги, и за что, собственно, за кусок доски, поломанной?! Она была хорошо не новая, пусть даже и американская, но поломаная, и колеса, особенно передние, поистерлись совсем. А мой «вираж» был почти новый. Я предлагаю ему взять «вираж», плюс вкладыши и машинки, он не соглашается и говорит, зачем ему моя доска, если он скоро уезжает, а эту он обещал оставить брату… И все его друганы говорят ему, чтоб он соглашался, что я его не дурю, а дело предгагаю. Но тот только смеется... Дай мне тоже сигарету?

- Ты не нервничай так, - сказал Вадик, протягивая пачку.

- Я ушел взвинченный, просто кулаки сжимал. А на следующий день поздно вечером пришел к нему на веранду, а он, представь, бросал его так за ящик на общем крыльце открытом, я его сразу нашел, засунул под куртку и дал дёру. Потом отпилил передок, поменял колеса, перекрасил, наклеил наждачку, и говорил всем, что мне его подарили.

В затянувшейся паузе Владик ждал какого-то облегчения что ли, после своей как бы исповеди, хотя ему совсем не было стыдно. Облегчение не наступало, напротив, становилось все глупее и сложнее ровно дышать, отчего он смотрел то на деревья, то на тропинку, то украдкой на Вадика.  Вадик же так и шел с незажженной сигаретой в руке.

- Ты о доске вспомнил, потому что теперь велосипед украл?

- Как украл?!

- Тебе никто же не сказал: «бери».

- Оказия была, я и взял, ведь ничей. Украсть, теперь никогда не украл бы, а вот так, взял и взял.

- Представляю себе, как тот еврейский мальчик вышел утром на веранду, не нашел свой скейт, сразу понял, кто ему приделал ноги, и твое лицо на всю оставшуюся жизнь стало для него образом ворюги.

- Да ну, прямо!

- Ну, не ворюги, - воришки.

- Спасибо.

Они замолчали, но вскоре Владик не выдержал и сказал:

- Тупо!

- О чем ты?

- Разве не тупо, что чувство вины наступает почти через десять лет после случившегося?! Все это время я и не думал, что сделал что-то не так, я вообще не вспоминал об этом.

- Ты всегда можешь извиниться.

- Зачем?

- Если чувствуешь вину, пойди в тот двор, расспроси соседей, может, кто-то знает его адрес...

- Да нет, это еще тупее.

- Если он в Израиле, то как раз служит в израильской армии, стреляет там по мишеням и представляет тебя...

- Что ты выдумываешь!

- Ладно-ладно, успокойся. Подожди еще десять лет и все забудется.

Владик открыл рот, чтобы что-то возразить, но только хватанул воздуха, как рыба, выброшенная на берег лимана, и замолчал.

 

Деревянная тропинка обрывалась на солнечной, воздушной поляне с высокой травой и небольшой даже заводью вдалеке. Все сияло зеленью и слепило своей чистотой и расположительностью. Вадик уступил место Владику, потому что тропинка сужалась, дальше они могли ехать только друг за другом.

Ребята покатили к воде. То ли озеро, то ли ставок, не очень большой, но достаточно большой. С правого краю бесполезно висел деревянный мостик над сухой, потрескавшейся глиной, и кидал тень на желтый камыш, ожидая паводков. Они прислонили велосипеды к дереву и уселись в сочную траву, смотреть на воду. Владик нарушил молчание:

- Помнишь, как мы провожали Яну и Стеллу домой и носили им портфели? Нам было совсем в другую сторону, но мы шли все вместе, группкой, почему-то было не принято ходить вдвоем с девочкой.

- Что-то тебя сегодня на воспоминания потинуло.

- Не знаю, мне кажется в последнее время, что весь этот подростковый возраст – чистый маразм с его фетешизмом, фанатизмом, робостью и дерзостью одновременно...

- Нам хотелось общаться и мы искали способы. Мне тоже было страшно идти вдвоем со Стеллой, надо же что-то говорить или что-то делать.

- А мне как раз хотелось пойти вдвоем с Яной, но я боялся, что все потом будут прикалываться и сплетничать.

- Всем хотелось и все боялись.

- Разве это не маразм?!

Вадик бросил камень в воду, и круги взволновали гладь, Владик продолжал:

- И это же какой кайф был – портфель понести! Дала понести портфель – это был уже как секс почти что!

- Ты и сейчас своим подружкам сумочки носишь.

- Я хочу сказать, что тогда этого было достаточно! Ведь ни какой-нибудь Сорочинской портфель несу, а Орловой.

- Тебе нравилась Орлова!?

- А что, тебе не нравилась.

- Нет. Она всем нравилась, а мне не нравилась.

- А кто тебе нравился?

- Голубева.

- Не-ет. Мне нравилась Орлова. Слушай, я вот смотрю на этот ставок и так хочется искупаться.

- Нет, мне что-то не очень.

Владик сразу разделся и полез в воду. Дно было илистым и вода в озере была непрозрачной, мутной. Он осторожно зашел по пояс и лягушонком тихо отплыл на середину. Там он развернулся и стал кричать Вадику:

- Водичка просто кайф, не будь дураком!

Он начал смеяться, галдеть, крутиться и хлюпать руками, – резвиться, как человек с севера на юге.

- Ты что лягушек испугался, как маленький себя ведешь.

Вадик смотрел на веселую живую точку, создающую так много шума, улыбался и отвечал:

- Сам ты как маленький… - но осекся, от резкого выкрика в горле у него что-то запнулось, и голос сорвался на фальцет. Вадик хотел исправить неприятный эффект и поддал хрипотцы, но вместо этого голос его совсем не послушался, и конец фразы прозвучал вообще в детских нотках:

- В этой воде может быть что угодно…

Вадик сделал вид, что закашлялся, потому что у него и вправду запершило в горле и так, кашляя, поплелся в высокую траву в тень молодой березы. Он сел с головой укрытый стройными стеблями, опершись спиной о тонкий ствол. Стрекоза зависла в воздухе перед его носом, только руку протяни, но он не шевелился, упоенный загородной негой, вдыхая запах, запахи, различая муравьишек между муравой, отдаваясь небу, как морю, а редким легким облакам, как попутной волне. Доброе солнце грело ветерок и пело песню о рубашке, сшитой для нищего из нитки мировой, что сохнет белоснежная на веревке, протянутой через весь двор.

Внезапно сердце его заметалось, в ушах запищали скрипочки, и будто бы легкий всполох прошелся по высокой траве, а вдали послышался не то хлопок, не то гудок. Словно коварное предчувствие всколыхнуло его грудь. Все началось с удивления, не дававшего ему покоя с самого начала, как они въехали на поляну, - «не может быть, чтобы здесь не было ни одного человека, а что если сейчас сюда завалиться компания местных…». Воображение живо рисовало задирания, придирки, драку или, еще хуже, розочку разбитой бутылки и в самом конце у него перед глазами возник топор в руках детины с бешеными глазами и кадры криминальной хроники, где милиция по разбросанным останкам устанавливает личность. Все члены его сковала паника, сердце застучало еще сильнее, во что бы то ни стало, захотелось немедленно покинуть это место, он потянулся встать, но понял, что это всего лишь минутное наваждение. Приступ страха отпустил его, и он вздохнул и поднял брови, дивясь сам себе. В это время в нескольких метрах послышался шелест шагов и перед ним появился мальчик лет одиннадцати-двенадцати в синих плавках с мокрыми волосами. Мальчик смотрел пораженным и поражающим взглядом. Вадик затрепетал, казалось, сердце его сейчас выскочит и накинется на этого мальчонку, такой он почувствовал нервный тик в каждой жилке. Хотелось прибить на месте этого непонятно откуда взявшегося мальчишку и так его напугавшего. Вадик со страху выкрикнул:

- Чё смотришь, - но голос его снова не послушался, и он снова дал петуха. Вадик почувствовал прилив краски на лице. Испугался какого-то мальчишку, да еще и не крикнул, а крякнул так по-дурацки! Но мальчуган вдруг улыбнулся ему и говорит:

- Ой, Вадька, Вадька, это же ты, смотри, смотри, что с тобой! Что с нами!

В одну секунду Вадик узнал в напугавшем его мальчонке своего школьного друга Владика, только сбросившего враз с десяток лет.

- Ты тоже маленький! Господи, какой же ты маленький!

- Что это, это невероятно, это невозможно, вот это да, мы маленькие!? Как это может быть!

- Мы маленькие и, по-моему, мы в четвертом классе!

Вадик и Владик смотрели друг на друга, смеялись, хлопали по плечам и хохотали.

- Вот это да! Вот мы теперь заучимся, да мы теперь отличниками по всем предметам будем!

- Вот мы теперь всем девчонкам проходу не дадим!

Новоиспеченные мальчишки ликовали от такого превращения, не верили глазам своим, но это была чистая правда. Они сбросили половину возраста, и им было по одиннадцать, а вместе с ними и их одежда заменилась на школьные форменные костюмчики. У Владика  в кармане синего пиджака оказалась пачка вкладышей, тех самых, он вспомнил, и та самая коллекционная моделька "Чайки" без передней дверцы. А у Вадика была коричневая форма, а в кармане - столовская булочка с сахаром, совсем свежая. К тому же сигарета, так и не закуренная и брошенная им в траву, никуда не исчезла. Они рассмотрели вкладыши, удивляясь, как они могли предавать такое значение этим бумажкам, съели булку и снова искупались, теперь уже вдвоем. Потом они поехали наперегонки уже с двойным усердием, велосипеды их не уменьшились и ноги едва доставали до педалей.

Не было в этой их вторичной мальчуковости ни одной взрослой мысли. Они трезво осознавали, что с ними произошло и, боясь, что это может вот-вот прекратиться, радовались своему приюнению, что называется, на полную катушку. Ясно, что о таком мечтают все, но на их памяти такого еще ни с кем не происходило, поэтому они были особенно счастливы. Они поклялись друг другу верной клятвой, чтоб об этом никогда никому не рассказывать. И пока было позволено, они соревновались друг с другом в чем только можно: кто быстрее оденется; на руках; сломали ветки и на мечах… Давно они не чувствовали такого азарта, да и в чем им, студентам-третьекурсникам было соревноваться, - кто быстрее напишет курсовик, что ли? Теперь они смотрели на свои безволосые письки и катались от смеха, держась за животы.

Наигравшись вдоволь, они расселись в тени кустов и закурили сигаретку. Вадик закашлялся, будто первый раз, а Владик лег на траву и сказал:

- А помнишь, как мы ездили специально на 411-ю батарею, залазили на бронепоезд, чтоб незаметно покурить первые сигареты. Я плыву сейчас, как тогда от «ТУ-134». Жизнь моя, иль ты приснилась мне!?

- Как маленькому мало надо!

- Когда я первый раз сам купался, - продолжал Владик, - решил измерить глубину, но там оказалось слишком глубоко и, чем ниже я опускался, тем становилось холодней и закладывало уши, и еще становилось страшно, что не хватит воздуха, чтоб добраться до поверхности, и вдруг уже на пределе, я подумал, что если какой-нибудь трехсоткилограммовый сом теперь схватит меня за ногу, то у меня будет разрыв сердца. И так страшно стало, будто и вправду кто схватил, и я как ужаленный выскочил на берег.

- Владик, это очень странное место.

 

Они решили ехать назад. Владик не хотел уезжать и уговаривал Вадика еще хоть немного побыть детьми, ведь неизвестно, повторится ли это с ними еще раз. А Вадик утверждал, что, скорее всего, эта дорожка работает всегда, они точно запомнят, где она и смогут приезжать сюда, когда захотят, благо у них теперь есть велосипеды. Город Кульков блестел алмазной точкой на пригорке в лучах уходящего солнца.

Когда они выехали на трассу, с которой начинали свой путь, они, вопреки своим ожиданиям, не стали взрослыми. Они вернулись назад к ставку и назад на трассу и так несколько раз до белого каления, но так и не вернулись в свой прежний возраст. Делать было нечего, и уже затемно Вадик и Владик добрались по домам в свой 1988 год, и никто ничего не заметил. Только мамы их выругали за то, что целый день были не дома и ничего не ели, да еще папа Владика спросил, откуда у него новый велосипед.

Евгений Баль

напишикомментарий