03

июля

Сорока. Глава 7: Меховое Футуро (триптих)

(цепь рассказов, спутавшихся в повесть)

1-й ворот

 

Темнота не была темнотой, не было глаза, чтоб ей слепить. Тишина ли, когда нет ни одной чашечки уха зачерпнуть ее? И когда Бог открыл Свою клетку и заплаканные звезды выпорхнули, как истосковавшиеся по небу птицы, всеобщее сияние и пение не знало разницы между «что» и «как», зло и добро шли своими дорогами и не встречались. Небо было твердью, крепче камня, и грудь его несла молоко ароматными потоками, каждый мог насладиться вкусом его и насытиться им.

Долго Земля, любимица Бога, нежилась на раменях Его, льнула к щекам, пока не выпустил Он ее пушистым зверьком на радость Солнцу ему в окружение. И планета вскочила на задних лапках, втянула в ноздри запах солнечных просторов и задремала, свернувшись клубком, посреди ярких белых звезд, рассыпавшихся сладкими зернами по миске Вселенной.

И никто на Земле не знал холода и голода. Ни птица, ни зверь, ни рыба, ни человек. Звонкой песней несся день, а ночь убаюкивала своими небесными картинами. Иногда лишь печальные лебеди стонали в вышине или тоскливые орлы распускали свои острые крылья. И тогда, словно сыпью на щеках младенца, покрывались берега рек землянками одних, другие же ходили по белу свету, не зная родного места. И коль падет человек подкошенный жизнью в родной земле, как семечко, пускает он корни, и поднимается ввысь на живодейной столбоносной жерди, и раскачивается на стволе таком с ветром за одно; а ляжет в чужую – высыхает в крупинку соли, которую слизывает всегда вовремя подоспевшая волчица, чтоб поведать потом Луне-матери о детях ее.

 

2-й ворот

 

В марте днем, сидя у дома-гиганта в четыре этажа, Времирей не мог вскочить. Минута ждала его, и все остановилось. Он закурил, остановившись сидя. Он курил и смотрел как миг за мигом все стоит, только дым всегда другой. Огонек его сигареты краснел от смущения перед носом, как маяк, подавая сигналы губам пристать к фильтру. И птицы летят, словно в ритм всеобщему замиранию. Он сделал запись в звукокниге голосом вопиющего в пустыне: "прошла одна секунда". И вот ведром - звук. Прекрасный звук, острый как нож, прохладный, как Снежной королевы голос, почти ледяной с надтрещиной. "Трезвость, - шептал он, - и жизнь! Апрель, как осень. Нектар лучше дурмана... "

В нескольких шагах молодая женщина – только-только распустившийся цветок, в траурном плащике на фоне чистого снега, застегнутом на одну только верхнюю пуговицу, так что видно белую блузу и живот – уронила что-то. Под сапожками на черном асфальте, потому что с дорожек убрали снег, стоит картонный фиолетовый пакет и что-то темное течет из него. Внутри все погибло. В глазах, в волшебных зеленых глазах мгновенной влагой подернулся ужас и мольба, неотрывно она удерживалась за его взгляд, но качнулась и, вскинув помутневшие очи, потеряла сознание. И была она невинней младенца, открытая всему миру душой молодая девушка, ясная, как мудрая птица, что не бывает хищной.

Пока звукокнига выпадала из рук у парапета, а Времирей молнией успевал подхватить качан головы у самой твердой земли, самые необыкновенные чувствования и самые романтические мечты взнежили его сердце. Он один у ее головы и больше всего на свете Времирею хочется поцеловать красавицу, но достаточно нежного касания ладонью руки и затем щеки, глаза уже открылись, и встрепенулось тело в руках его.

Она говорит ему твердо:

- Как вам не стыдно было меня фотографировать, что вам от меня нужно?!

Стаи, стаи мыслей Времирея.

- Нет, это всего лишь книгофон, смотрите! - он поднял его и вытер от снега.

Но злая девочка нахально ухмыльнулась и тут же резко подобрела.

- Книгофон со вспышкой... Впрочем, да, почему нельзя, делайте, что желаете. Я и сама только репетировала этюд обморока.

Без промедления Времирей мечтал помогать ей, видя, как заметно она рассеянна. Румянец небольшими пурпурными точками сиял на ее сильно бледном лице, изо рта шел пар.

- Ведь вы не станете обижаться, я учусь на театральном, это такое задание, целый день думала о ком-то и тут вы. Бухнулась, а вы поверили! Но это все подстроено и бутылки для правдоподобия, это очень действует, я нарочно подложила...

Он подал ей глянцевый фиолетовый пакет и тот со вздохом тут же был опущен в зеленый мусорный бак. У второго такого бака стоял старый человек с клюкой и вязанкой картонок за спиной.

Девушка снова покачнулась, но Времирей уже тут как тут. Он говорит:

- Хорошо, что неправда, и для меня как раз хорошо вышло. Вы меня обудили! Позвольте помочь, все-таки на вас лица нет, а я не фотограф.

- Тише, умоляю, что вы несете, нас могут услышать. У вас добрые глаза и я позволю вам помочь. По мне будто тысяча крыс пробежались, и все они расшаркиваются перед кем-то, шаркают и шаркают своими мерзкими коготочками... О, раны бога! Сил нет! Раньше время бежало белкой и соболем, так нежно касаясь щек. А теперь вот крысы, и нос свой везде просунут, и хвосты, хвосты, нет безобразнее их хвоста…

- Тише, нас и вправду могут услышать.

- У баков редко ставят микрофоны, - ответила она уверенно и обратилась к старичку, уже отходящему.

- Будьте люмпезны, оторвите голову от мусора и хоть вы-то ответьте, правда ли, что покойники прорастали?

Времирей опешил ее легкомыслию. Старичок поднял очи горе, три пальца зерном – небу, и широко безбоязненно перекрестился, даже не оглянувшись по сторонам, и тех двое были поражены невиданной его смелости. Старик сказал:

- Я так вам ничего не скажу, не видел, но мой дед рассказывал, что его отец в турецкую кампанию отстал с раненым товарищем от своих, и в лесу набрел на проросшего. До этого он думал, что конец ему в той войне будет, ан нет, выжил и преобразился, прожил до старости и всю жизнь за счастье почитал, что видел проросшего. А раненый излечился, так что никто и не верил, что тот после такого ранения выжил. Они потом снова искали его, проросшего, но не нашли. А было это в Болгарии лет сто пятьдесят назад, ну, может и меньше – сто тридцать.

- А крысы, скажите, их всегда так много было?

- Так много нет, но и людей побольше ведь стало.

Люмп приподнял из бака фиолетовый пакет и вытяул оттуда уцелевшую бутылку с красным вином:

- А одна-то не битая! Вот где наоборот: две, да хоть и десять битых за одну небитую,- он ловко содрал обертку, втолкнул пробку внутрь и протянул ей, -  сделайте глоток, румянца вам не хватает.

Она приложилась раз:

- Ох, и спасибо вам, - два, - вся жизнь в одном глотке, - три, - допейте за мое здоровье, а вы помогите мне дойти, - протянула она свободную руку Времирею и накрест руку с бутылкой люмпу.

Люмп сделал глоток и прервал их продолжением разговора:

- Один русский философ сказал о своей смерти: „нужно, чтобы этот сор был выметен из мира. И вот, когда настанет это "нужно" - я умру”. Не зря же в урнах хоронят, не зря же "мир праху" говорят. Мертвый человек – тоже отход. И когда надо избавится от тела, его везут на кладбище и закапывают в земельку с уважением, человек в конце концов не пачка из-под молока. Но почему люди перестали проростать, не знаю, может, потому что раньше покойники еще на что-то годились и их сажали в землю, как семечки?

«Это безумие. Слушать такое небезопасно для жизни.  Микрофоны могут быть где угодно, жучки везде, а говорить можно не обо всем, в любой момент может появиться патруль. Что за геройство?!» - думал молодой человек, но молча пошел за ней.

Они спустились один квартал и стояли уже на самом углу потоков транспорта; нет такого микрофона, чтоб услышать их. Она увлекает Времирея. Щеки ее порозовели больше, плащ застегнут, волосы белые - птица. Когда прохожих поблизости не стало, он говорит ей:

- Что такое прижать собаку или кошку, знакомое дело, а вот представьте себе - обнять птицу, но так чтоб та не боялась, расправила крылья у вас в руках, прижать к груди, как что-то теплое и трепетное, как само сердце! Я очень бы хотел обняться с филином или с орлом, и еще с сорокой, нет птицы краше и кротче.

- Я хотела обниматься со львом или тигром однажды… нет, не просите меня продолжать..

- Одну фрейлину за кражу перстня хозяйского приговорили к смерти, к казни, она была невинна и оправдывалась, ей не верили, и, по-моему, даже ее казнили, а никто не мог подумать, что смелая птица сорока опустилась на подоконник дворца и унесла забытую принцессой блестяшку.

- Ей не верили, хоть была верна. Выходит, вы не любите правды?

- Да, нет. Правду-то узнали, когда нашли кольцо в сорочинном гнезде через несколько лет. Я на вас смотрю, вы просто птичка. Сорока скромница, никогда не подпустит близко, чтоб глаза ее рассмотреть, а вы такая прекрасная, такая близкая, такая смелая…

- Вы глядите в озеро, обнять нельзя, нельзя, незнакомый друг мой, дайте руку.

С глазами большими от слез и просьб она заговорила очень тихо, даже слабо шевеля губами, но быстро:

- Мне необходимо быть дома, а тебе туда пока лучше не надо, я вам соврала, я не актриса, так училась в драматическом и на хореографии, но это я на самом деле в обморок упала и мне так стыдно, что я выдумала про этюд. Времирей, ты знаешь, в какое время мы живем, я сама очень всего боюсь, и бухнулась на самом деле от страха. Меня зовут Люся и большего не могу тебе сказать, я в опасности и завтра решится судьба моя, в такой момент обратиться к кому-то - запятнать, кинуть тень, но не бойся, вы можете спасти мне жизнь, это не трудно, я тебе все расскажу завтра, приходите к восьми утра у католических ворот на Втором кладбище.

И ушла. Тревожное в запахе и опасное в воздухе, когда в стране люди исчезают из своих домов, как гаснут свечи. И на улице до судорог из-за микрофонов. Есть ли на кладбище микрофоны?! Могут быть, на Студенческой ведь появились откуда-то.

Вечер волнуется аз, вечер волнуется бу, вечер волнуется ка.

 

Утро было первым солнечным в марте и безмятежно сияло. Времирей не ложился спать, как на иголках, заинтригованный. Штор не поднимал, биноклями теперь не брезговали в корыстных целях, в любой момент могли приехать, а неспящие по ночам подозрительны. На улице он изо всех сил старался быть обычным сотрудником, спешащим на работу, но вспомнил, что было воскресенье.

Цветов не возьмешь же на кладбище нечетное число, а четное не подаришь женщине. С пустыми руками он прошелся у назначенных ворот и смотрел через дорогу на здание тюрьмы, вспоминая исчезнувших близких.

 - Вы все-таки пришли.

Люся ждала внутри с бордовыми розами, и в букете их было так много, что и не сосчитать. Была вся в черном, лишь в синем пестром платке, строго стянувшем ее заплаканное лицо. Тепло пожала руку и попросила понести букет.

Тяжелый вздох и полилась речь ласково-отчаянная:

- Мы идем на могилу моего мужа, то, что я вам скажу, может быть опасным для вас...

- Сегодня хороший день. Здесь так спокойно... Я приехал сюда, и я боюсь, но я слушаю вас.

- Спасибо, сделаете, как сочтете нужным, но хоть выслушайте меня. Мой муж работал в отделе Невинности. Недавно им удалось открыть способ или что-то, не знаю и не нужно нам знать, но очень важное, их весь отдел наградили и высоко премировали. Какими-то заклинаниями или заговорами, или газом каким-то действовали они, что человек переставал лгать, чистым делался с душой, как перья ангела или дыханье младенца... Не пугайтесь этих слов, вижу, вижу вас, все знаю и верю вам, все-таки есть что-то в людях сильнее, вижу, что добр вы, будь вы даже младший следователь. Слушайте. Недавно скончался сотрудник моего мужа, отравился без записки, не вынес сам или не темнил там, где надо. На девятый день приходит семья и друзья на могилу, а потом появляются четверо, устанавливают венок и незаметно холмик рассматривают, а потом исчезли, а те сами присмотрелись, видят цветок прет из земли, такой, что и глаз не оторвать, что "аленький" только белый. На другое утро, ночью их арестовали всех до единого, сама знаю от подруги, что была там, встретила ее вечером случайно, а на следующий день она исчезла. Понимаете, пророс, об этом только в стародавних летописях упоминается, я думаю, что тот люмп вчера соврал нам или верит в ложь, уже тысячу лет назад это было редкостью. Мужа после этого вызвали в отдел, через четыре часа он вернулся, сел на стул и умер, слова не успел сказать. Нашему сыну в тот день сорок дней исполнилось, муж последний месяц такой чистый стал, нежный, словно два младенца у меня было. Думала, из-за рождения сына, а они в отделе, видимо, сами попробовали или им передалось, в общем, озарились все духом каким-то, муж мой плакал по ночам и святился, как фосфор, клянусь. Сегодня многих знакомых не будет, я всем сказала, что это архаизм - ходить на девять дней, но некоторые все-таки будут тайно, может быть слежка, поэтому мы приехали раньше и если что -  вы вырвете цветок и спасете нас и двух наших детушек, Володю и Андрюшу.

Могила была между других могил возле узенькой тропинки. Свежий холмик словно выскочил между покосившихся плит и оградок, пышные пожухлые венки от каждого отдела, цементная табличка были присыпаны легким снежком.

- Здесь мало хоронят, только если место есть, у мужа здесь мать лежит, и можно сверху положить после двадцати пяти лет, - сказала Люся.

Она взяла цветы у Времирея и осмотрелась. Вокруг никого. Тогда она осторожно раздвинула венки и застыла от изумления и ужаса. Сантиметров на семь-восемь из земли пробивался цветок.

Ни с каким другим цветком спутать его было невозможно.

Никогда Времирей не дал бы сорвать этого цветка. Простой белый бутончик сиял безмолвием и такой благодатью, что удивленные души их открылись и поднялись, и оба заплакали. Люся целовала и прижимала его к груди, он же бухнулся на колени рядом, моля об ином выходе.

Через четверть часа Люся собралась и сказала первое внятное слово:

- Я не смогу, Времирей, я любила его, сделайте это и бегите, бегите, ради Бога.

- До чего же я вам благодарен, что вы увидели во мне что-то, и до чего же я сам себе отвратителен. Простите меня, Люся, Люсенька… – Времирей рыдал. – Я сам изнемогаю уже от страха, со всех сторон всего боюсь, меня два раза вызывали, а один раз забрали из дома, а там говорят, рассмешишь - уйдешь, нет - по всем этапам, как миленький. Стыд. Стыд! Вначале я испугался, подумал, зачем вы меня впутываете, а теперь… я же счастлив, я ничего не боюсь, но Люся, я тоже не смогу сорвать цветка, лучше сгинуть в лагере, это как младенца придушить.

Люся затряслась, зашипела, сложила молитвенно ладони и посмотрела в небо, затем достала из своей сумочки бутылочку водки и огромную хрустальную рюмку.

- Вам лучше этого не видеть, Времирей, как же я рада, что вы здесь, но уходите. Я мать и имею право шантажировать Бога.

Он поднялся. Она налила с горкой и на кожаные перчатки. Выпила, как хлористый кальций. Затем дрожащей рукой потянулась к стеблю. Времерей пискнул: "Посмотрите!", и успел. Через тропинку, также около акации, был такой же свежий холм, только с цветами и венками гораздо более скромными.

В атмосфере строжайшей легкости и спокойствия, без единого лишнего движения, им удается осмотрительно и аккуратно поменять местами венки и таблички. Вдова заметила, как хорошо, что муж не успел поставить свекрови памятник, его бы они перенести не смогли.

Как только они скорбно опустили головы над могилой незнакомого человека, появилась сестра мужа, положила цветочки и сказала:

- Это ж надо, столько лет маме памятника не поставили, чтобы теперь один на двоих ставить.

Пришло еще несколько, говорили мало и негромко. Всего десять человек. Один налил водки в одноразовый стаканчик и поставил на холмик, другой раздавал просфорку и воткнул две свечи, они горели ровным теплым огнем, так как было тихо, безветренно и прозрачно. Вдруг подошли двое с венком от управления, поздоровались и долго так устанавливали свой венок, после чего сразу удалились. Лиза всем наливала в хрустальную рюмку. Нанесли много цветов, говорили и разошлись. Человек под землей не мог быть против, чтоб над его могилкой выпили, пусть и не его память.

На обратном пути Люся утянула Времирея на боковую аллейку и там стала благодарить, что так удачно всё получилось:

- Спасибо, спасибо тебе, Времиреюшка, господи, боже мой, мы спасены, мы живы, жить, только жить, во что бы то не стало, Времирей, береги себя, умоляю... Не идем с ними со всеми, выйдем через центральный вход.

Люся сказала, что знает короткий путь и они… заблудились. Пробираясь местами в узких проходах между оградками, они несколько раз натыкались на удивившее их: словно спрятанные от постороннего глаза или это как раз и были самые неухоженные глубинки, но на этом старом кладбище опять хоронили, причем массово. Поросшие мхом могильные плиты лежали кучей в стороне и, таким образом, освобождались 10-15 новых мест. И ямы были уже готовы, зияли своей припорошенной чернотой, словно окна в потусторонний мир. Чей-то случайный взгляд не уже пробежится по истершимся буквам забытых имен. Зато новые пестры, на каждом таком островке три-четыре свежих холмика в пожухлых цветах и фотографиях. Осторожно они осмотрели везде, - никто не пророс. Наконец-то они вышли на более ни менее верную дорогу, и направились в сторону выхода, всё обсуждая и обсуждая цветок в пол шепота.

На одной из прилегающих тропинок, на светящейся своим просветом тропинке, неширокой, где бы и двум не разойтись, Времирею показалась вдалеке черная фигура и будто бы напомнила о страхе, но скорее, о том, как он счастлив эти несколько минут прогулки с Люсей, как все вмиг улеглось, как не было уже долгие месяцы. Он сжал ее руку и огляделся покою этого последнего пристанища, этому застывшему ветру, этому прозрачно-стеклянному воздуху между черных голых веток: все замерло, будто шелохнулась вечность.

Держась за руки, они дошли до конца аллейки, когда их окликнул тот самый черный человек. Он держал в руке пистолет и почти бежал, выдыхая клубы пара вокруг себя. С ног до головы он был одет во все черное, только на плечах яркие служебные нашивки.

- Остановитесь молодые люди! Охрана кладбища. Положите руки на оградку: молодой человек слева, а девушка справа!

Они повиновались.

 

3-й ворот

 

Холодное море вышло из берегов и покрыло головы седых восьмитысячников. Утаив твердь земную под толщей океанов, планета летит соленой каплей по околосолнечному кругу. И лишь одинокий челн, не зная пристани, колышется пылинкой на поверхности. Неведомые силы влекут его и толкают к ближнему из полюсов, где, раздираемый криком угасающей надежды, поглощен есть в вихор стихии. Две сороки торжествуют над безмолвьем вод.

Евгений Баль

напишикомментарий