15

января

Сорока. Глава 9: Суп из ремня

пьеса

АКТ ПЕРВЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Свет гаснет, и поднимающийся занавес открывает темную сцену. Слева у задника загорается спичка, от нее – яркая керосиновая лампа, освещая таз с водой и бритвенные принадлежности на небольшой скамеечке. На дне таза лежит зеркало, которое бликует на задник и на Казимира, стоящего рядом. Затем  с правой стороны на авансцене то же делает Северин.

И молодцы взбодрили свои щеки бритвами.

Лампы гаснут.

 

СЦЕНА ВТОРАЯ

В автобусе.

СЕВЕРИН: (держит рулевое колесо) Слышишь, колени с сидения убери.

КАЗИМИР: Я из худеньких, небольшой человек, как могу сломать железную машину?

Пауза.

КАЗИМИР: Но я всё равно уберу. (садится ровно)

 

На сцене, чтоб даже ни одного стула, решить автобус, как колонны сидящих на полу или держащих в воздухе жерди-поручни стоя. Рассадить всех так, чтоб первые ряды взды, а галёрка - вспорха.

Казимир встает, он одет в короткие штаны, правая нога у него пластмассовая и это хорошо видно, на ней наклейка и ряд отверстий.

 

КАЗИМИР: Мне, пожалуйста, у «Четырех карликов».

СЕВЕРИН: Э-э, приятель, да ты, видать, лет десять тут не был, нет уже никаких «Четырех карликов», а только «Принцесса».

КАЗИМИР: Тогда мне у «Принцессы».

СЕВЕРИН: Откуда это безножие?

КАЗИМИР: Черные кони Сербии.

 

Казимир выходит из автобуса, и тот отъезжает: пассажиры с водителем перемещаются по кругу и рассаживаются уже за воображаемыми столиками воображаемого кафе.

 

КАЗИМИР: (подходя к авансцене и, глядя в зал, как на разворачивающийся пейзаж): Где ты, улица моя? Хирургический час оперирует город своей секундной стрелкой. Беспристрастно. А ведь кто здесь первый раз и не заметит ничего. Десять лет – это скальпель, десять лет – это... Где-то здесь я разбил три бутылки уксуса, когда началась бомбёжка.

Между столиков появляется Северин, водитель, и подходит к Казимиру.

СЕВЕРИН: Боюсь ошибиться, но, по-моему, Казимир?

КАЗИМИР: Это что, увлеченье, - отгадывать имена?

СЕВЕРИН: Все-таки Казимир, так?

КАЗИМИР: Все-таки Казимир. Так.

СЕВЕРИН: Мы ведь знакомы, то есть наши отцы были знакомы, я тебя вспомнил, мы виделись детьми на каком-то празднике. Ты всем показывал, что желтый фломастенр с синим становится зеленым, а когда всем дали мандарины, ты нюхал их и повторял, что мандарины пахнут Новым Годом. Ты был самым умным мальчиком, какого мне приходилось встречать.

КАЗИМИР: Самым умным мальчиком…

СЕВЕРИН: Может, сядем, выпьем по бокалу, я угощу.

КАЗИМИР: Я ничего этого не помню, а как твое имя?

СЕВЕРИН: Северин.

КАЗИМИР: Северин... извини, не помню.

СЕВЕРИН: Я бы и сам тебя никогда не вспомнил, но недавно отец говорил о тебе. Говорит, что кто-то тебя видел без ноги, ну я и смотрю, - ты, не ты. А твоего отца зовут Адам.

КАЗИМИР: Звали. Выходит, я не сильно изменился?

СЕВЕРИН: Наверное, я же узнал тебя.

КАЗИМИР: А знаешь, желтый с красным дает оранжевый?

 

Казимир согласительным жестом приглашает за столик.

 

Кафе решается как сидящие опять же на полу или на коленях, или застывшие на полусогнутых ногах, будто на невидимых стульях, группки по 3-4чел. Соседние столики  беспрестанно гремят посудой, вилками; звон бокалов, открывающиеся бутылки шампанского, но всё это не громко, чтоб не перебивать разговор переднего плана выпивающих Казимира и Северина. Кружки на воображаемых столах. Посуду (кружки и тарелки, бутылки) использовать металлическую или фарфоровую, решить ее зависание в воздухе с помощью узконаправленных электромагнитных столбов.

 

Казимир словно погружен в себя и лишь слегка качается на стуле, Северин, не зная как подступиться, мельтешит и начинает разговор после глотка.

 

СЕВЕРИН: Ты зачем вернулся? Ты не подумай, я страшно рад, что хоть кто-то возвращается. Ты как первая ласточка...

КАЗИМИР: ...одна весны не делает.

СЕВЕРИН: Ты не понял... Это проклятое место. Будто бы все успокоилось, а нет, бацилла страха сидит в закамарках, сидит и ждет. Недавно Голубые каски остановили мой автобус, вывели всех и обыскали, просто обыскали, даже детей, даже воротники и носки прощупали. Ничего не нашли, говорят, сорри, и мы едем дальше, а две женщины в истерике, одну тошнит, у мужиков кулаки стиснуты, дети ревут, а что они искали... Они просто держат нас в страхе, в страхе и в ненависти.

КАЗИМИР (напевает): „По дороге любви кровь и розы...” Твое здоровье!

Пьют.

СЕВЕРИН: Самое страшное, что мы, сильные и молодые, ничего не можем сделать, дети бавятся с деревянными ружьями, а моя сестра носит куртку с американским флагом.

КАЗИМИР (напевает): «Нам незаметно в гардеробе отдали деревянный плащ»…

СЕВЕРИН: Вот-вот! Извини, я в туалет...

 

Северин выходит. Внимание Казимира привлекает появившийся уличный театр.

 

Летящие Ключом: щелк-щелк / по лесу бегает волк / новый пузырек / новый узелок.

Летящие клином: Бабах!

Летящие треугольником: Во имя Отца и Сына и Святаго Духа и ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Мерзкое стекло (на лету): блик, блик, блик / был мальчишка, стал старик / где старик? где старик? / а старик в стэ-дэ-лик!

Несколько попрошаек (на бегу): в наших животиках / замыкание короткое / в наших ротиках – животное / подайте белого креста ради / обдать белой водой груди.

Подпоясанные: опоясуйтесь соколы ясные и будет грудь красная, как у нас, а иначе все напрасно.

 

Действие происходит в спонтанной базарной шумихе и толкотне. Можно решить через выкрикивание имен товаров.

 

Поэт-повитуха: Я принял роды у Сократов / и повторяю ихню мысль / словами богоданными / так много в мире тянет вниз / но мне бы в высь / и лезу в ванную.

Паяц Лимонович: Мне женщины теперь являются без лиц / лишь попы-груди четко / я колесо свое крутил, абы не видеть спиц / за это мне решетка

Паяц Жиринович: твари, гады, псы / вокруг одни лишь псы / плюну в харю, в усы / и народу даю интервью / чтобы знал, что вокруг него псы!

Русалочка (на плаву): Я здесь на дне, иди ко мне / всю боль твою себе возьму…

 

Решается как комедия de-l’Arte площадного балаганчика. Лимонович в костюме арлекина в золотой клетке, желательно использовать настоящую позолоту либо натирать перед каждым представлением латунь, чтоб блеск не вызывал сомнений. Жиринович в костюме Коломбины (девственная вульгарность). Пьеро изображает богиню правосудия Фемиду с мечом, весами и завязанными глазами; на все реплики Лимоновича он говорит: «это ложь, но ты честен», после слов Жириновича: «это правда, но ты лжец». В разыгравшемся вдруг конфликте Лимонович трясет клетку, Жиринович плачет и закрывает лицо веером. Пьеро дергается и роняет весы, в попытках удержать их, неразборчиво несколько раз машет мечом, так что сносит голову Жириновичу и несколько пальцев Лимоновича, держащих из клетки зерно крестного знамения. Русалочка насилует Пьеро.

 

СЕВЕРИН: Вижу, что ты парень с богом в душе и с чортом под каблуком, хоть и бывал под козырьком. И что, будешь потихоньку умирать?

КАЗИМИР: Буду собирать осколки невидимого мира.

СЕВЕРИН: То есть, свою невидимую ногу?

КАЗИМИР: Свое невидимое сердце.

СЕВЕРИН: Мне тоже вначале автобус очень нравился.

 

Они встают из-за столика, спугнув уличных птиц, и удаляются в правую кулису. Фонограмма и резко обернувшиеся статисты за соседними столиками подчеркивают этот факт. Если удастся найти на роль Казимира исполнителя без ноги, упорными занятиями и тщательным подбором протеза добиться безукоризненного шага, дабы избежать у зрителя и тени аллюзий на хромоту черта.

 

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

 

Казимир и Северин сидят спиной к зрительному залу в правом углу авансцены на воображаемом берегу воображаемого Дуная. Бросают в реку воображаемые камушки. Слабый звук реки. Отдаленные звуки судов.

 

К. (запуская камень жабкой): Христианство омолодилось за счет ответвлений, кого-то зарезали, кого-то сожгли, было дело, а дальше смотрят друг на друга и каждый чтит Иисуса лучше всех. Но и ислам далеко не так примитивен, как нам втуривают, сила есть в нем и он тоже разный. Мусульмане несут свой полумесяц, но готовы вынести и полную луну.

С: Тебе бы в проповедники податься что ли. Иногда смотрю на своих пассажиров, у многих глаза полные раболепной надежды, целомудренной в своей готовности ко всему, даже к еще худшему, им так не хватает теплого слова, ненавязчивого, они так недоверчивы, что усладятся всему, что ни к чему не призывает.

К: Наверное, так везде и всегда. Наверное, человек не может не воевать, рано или поздно ему нужно выпустить это запуганное, раздираемое на части, забитое в угол зверёнышное, у которого даже земля под ногами, под двумя только стопами, и та не твердь, а болото, и уже его прогоняют: пошел, пошел... Может, я был бы и неплохим солдатом, смелым в своем последнем отчаяние, но никогда я не смог бы быть священником. Да и глуп я.

С: Был бы?! Так что, ты не воевал?

К: Только сам с собой. И с ветряными мельницами…

С: А твоя нога?

К. (подкручивая камушек): Еще до войны... Ты не знал? Лошадь на пальцы наступила, пошло заражение, сначала стопу, а потом до почти до колена… Если б доктор был, был бы с ногой, был бы солдатом… Да и вся эта агитация… я сам поляк, мою бабушку занесло во второй мировой в наши края, она мне дала имя Казимир…

С. (отходит на несколько шагов спиной к Казимиру): Знаешь... Я думал... Когда ходили и предлагали взять оружие, я ведь испугался, хоть и сам не понял, что испугался, все оправдывал себя, думал не такая моя миссия, - злом на зло, для чего-то еще другого пригожусь, для доброго. И спокойно так мне было, пока тебя не увидел без ноги, тогда сразу понял, что я самый последний трус и лучше б мне было сгнить подстреленным в какой-нибудь ложбине. Для того и уцепился за тебя, из зависти, из страха…

К. (вставая): Одна слепая румынка сказала, что у человека нет миссии, судьба есть, а миссии нет, живет себе человек просто так. Чтоб... И во всем этом чисто из эгоистических соображений добро делать лучше, оно приятней, веселее, даже как бы честнее выходит. Но зла, в общем-то, нет, нет зла, а есть только содействие благому намерению неблагим, всё зависит под какой слой лака ты можешь заглянуть.

С. Зачем ты шорты носишь, чтоб все видели твой протез?!

К. На улице такая жарища и я так привык к своему безножию… К тому же он красивый, по-своему.

 

Северин наливает и пьет.

 

К. (успокаивая): Мир выглядит страшно безнадежно: всепоглощающая черная дыра, которая не стоит ни одной твоей слезинки. Может быть я и идиот, но я верю в какой-то метафизический щелчок, жду второго пришествия, что ли. Нужен, нам нужен настоящий Живой Царственный Младенец. Необходим! Которого узнали бы все бескомпромиссно. И это должно быть настоящее чудо – несомненное.

С: Так-таки Живой Царственный Младенец! Может быть, рождается как раз сейчас на каком-нибудь складе боеприпасов.

К: Нужно маленькое, но явное чудо. Послушай, например, в Багдаде выпадает огромный снег, наваливает сугробов, из которых встают живые протестанты, не видавшие света божьего с Варфоломеевской ночи, а потом ясным вихрем, серебряным огнем, например в Риме, вырастает огромный столб, все гудит и трепещет, колокола всех соборов звонят сами собой, и на площади очутились полусонные евреи и палестинцы, погибшие ну хотя бы за последние сорок лет; дальше в Мадрид приплывают каравеллы полные индейцев, тех самых, но счастливые, как туристы, с цветами и бубнами... и так далее, и так далее…

С: Ничего себе маленькое чудо!?

К: Как сказал один пьяный поляк, истину знают или безумцы, или готовые сойти с ума в любую минуту. Пусть наши цели недостижимы, но стремиться к ним – наше святое право. А то, что я рассказал, - это только пример, будет иначе и не важно что, может быть что-нибудь совсем незаметное и я даже склонен считать, что нужно именно что-нибудь совсем незаметное, невидимое, но чтоб эффект был именно таким, иначе ничего не произойдет. Нужно чтобы вектор, который сейчас опустился, начал хотя бы на один градус поглядывать вверх. Понимаешь, для бога нет ничего невозможного.

С. (после паузы): Ну, хорошо, что-нибудь совсем незаметное. Я слышал эту байку, как монах в Тибете чихнул, а в Лиссабоне – землетрясение. Что ты предлагаешь?

К. (садясь на прежнее место, но уже лицом к залу, достает из сумки бутылку и делает несколько глотков): На, выпей.

Северин пьет.

К: В том-то и дело, что тут нельзя ничего предлагать, а только взять, взять никому не нужное, позабытое всеми...

С: Что?

 

Казимир пожимает плечами.

 

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

 

Сумерки. Казимир и Северин в легком подпитии оглядываются. Место им незнакомое.

 

С. (подшучивая, указывает на центр сцены): Смотри, собака дохлая лежит, не подойдет ли, уж точно никому не нужна?

К: Нужна слепцам для сквернословья, а нам пригодиться для дороги, кишки изо рта в тот переулок смотрят, идем туда.

 

Они идут к ближней левой кулисе, в это время из дальней выходят две цыганки, одна старая с сумками, другая молодая с грудным ребеночком, который громко плачет. Казимир и Северин останавливаются.

 

Молодая цыганка (кричащим пеленкам): Что кричишь, не кричи, уже поздно, людей разбудишь, вот отдам тебя тому дяде, будешь знать.

 

Плачь утихает.

 

С. (с легкой иронией): А что, ваш младенец мог бы быть отдан незнакомцу?!

Молодая: Если будет много плакать, пойдет как миленький.

С: Я б взял не задумываясь.

М: Я б тоже взяла не задумываясь от тебя пару монет накормить ребеночка, чтоб не плакал.

К: Я не вижу, чтоб он плакал.

М: А ты сигареткой угости да огоньком посвети и увидишь.

 

Северин  протягивает ей пачку и зажигает спичку.

 

М: Я возьму две, для матери, покурим дома, а от спички и так светло, смотри да не промахнись.

 

Высветленная цыганка улыбается золотым ртом, в ушах дорогие изящные украшения, одета как армянская княгиня, не лишена индийского обаяния, словно из высшей касты, ценности непомерные, но со вкусом, без излишеств, так привычных братьям цыганам.

 

С: Вы очень красивы и у вас очень красивый ребенок.

Старая цыганки: О! О! Ух, какой умный, давай, давай, пошел отсюда, пока ноги целы. (Дальше обращается к молодой на им одним известном наречии).

М: Мать говорит, что можешь сглазить, и должен дать монетку, а то болезнь на тебя переведется.

С: Понимаете, простите нас, добрые цыгане, но через то важное, что мы задумали, не может прокатиться ни одна монета, не могу вам сказать, что мы ищем, но это касается и вас тоже. Ответь нам не за динары, а за доброе слово, скажи нам, что по-твоему самое никому ненужное?

М: Если у тебя нет и динара для голодного ребеночка, то спроси у товарища, может у него есть?

К: Монете не прокатиться, а бумажке расстелиться! Вот тебе зэлэна, и ответь этому романтику не задумываясь, что самое ненужное на Земле?

М: Твой друг мудрее тебя, а самое ненужное - это когда беспокоят глупостями и денег не заплатят.

К: Вот тебе еще цэрвэна и без глупостей скажи, добрая мать младенца, что бы ты сделала не за деньги?

М: Младенца вот сделала по любви, и о том жалею.

 

Мать в это время уже отперла калитку богатого особняка и увлекает дочь. Казимир и Северин остаются одни, они молча прохаживаются к центру сцены.

 

С: Смотри, собака уже развернута в другую сторону, она указала неправильно.

К: Собака указала на цыганку, а цыганка указала на младенца. Все правильно. Раньше были телеги, они были медленней и громче, и дохлых псов на дорогах не валялось. О милосердие, о сжалься, о помоги не соучаствовать, убереги от счастья частника. (Казимир падает на колени). Прав нет и слава Богу.

С: Мы что идем в роддом? Думаешь, нам там кто-то маленький трупик подарит для благого дела. А если сделать ребенка, в нашем же деле время не имеет значение, девять месяцев…

К: Не приумножай бытие без необходимости. (говорит сам себе, прикрывая рот правой рукой, а левую поднимая вверх) Я совсем рассыпался, растерялся, словно бисер средь ворса ковра. В роддом не идем, а… может узнать адреса и сходить посмотреть? Здесь, на этом месте нашего путешествия, нельзя идти прямо, не будет быстрее, теперь в обход короче получается. Отныне каждый ход должен быть единственно возможным. Говорят, наукой доказано, что Новое кончилось. Не надо и изворачиваться. Пока ты слаб и неспособен ущемить собой, - ты жив, остальное нанесли тщеславцы. Сытый медведь не войдет в деревню. Рта-тли-лта-да – деревянной палкой по железным штакетинам. Клад моря моего, клад мысли, клад желания, клад песни, клад любви! Частичное затмение.

 

Казимир валится набок. Из правой кулисы с ветром вылетает полиэтиленовый пакет прямо на Казимира, вставая, он одевает его на руки, как перчатку, и уносит с дороги воображаемую собаку.

 

АКТ ВТОРОЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

 

Ночь. Вокзал. Относительная тишина. Несколько человек стремительно проносятся с чемоданами через сцену. Репродуктор объявляет отправление международного поезда Дубровник – Сараево. Раздается свисток и звук отъезжающего поезда. На сцену выбегают Казимир и Северин. Они одеты уже в  теплые куртки и шапки.

С момента действия первого акта прошло некоторое время, и молодцы вздобрили свои щеки бородами.

 

С. (в сторону звуков): Черт! Сучий черт, сучий кондуктор, чтоб тебе никогда не пить вина! (Казимиру) Он видел нас и дал свисток! Не мог подождать две секунды?!

 

Казимир усаживается на лавочку, стоящую на середине сцены, опускает рюкзак на землю и достает, но не подкуривает сигарету.

 

К: Следующий поезд в семь с чем-то, неплохо бы встретить рассвет на прощанье.

С. (бросая рюкзак): Я сдаюсь, Казимир. Который это уже город. Тысячи людей смеялись нам вслед. Роддома, больницы, кладбища, рынки, пожары, концерты: что, что хоть на секунду приблизило нас к чуду?!

К: Неужели какой-то дурацкий кондуктор способен погрузить тебя в отчаяние? Сколько людей свернули с пути, находясь нос к носу у цели. Разве ты не замечаешь, как с нами постоянно случаются чудеса?

С: Не о таких чудесах я думал, а о чуде, способном осчастливить каждого, обратить его на путь любви! Теперь я вижу, что это яд, отравляющий душу, и твою душу тоже.  Ты не замечаешь, что мы попались на удочку мифа, закинутую скучающими поэтами и доморощенными философами, которые ничто иное, как брезгливые трусы, они боятся повзрослеть и больше ничего… инфантильная тоска по утраченному раю, в оправдание своей лени и жалкого тщеславия... Одумайся, Казимир! Одумайся, пока не поздно!

К: А что такое это «поздно»? И в кого мы можем повзрослеть, в доморощенных же философов? Один молчаливый русский сказал, что чудо возможно в момент смерти, потому что смерть – это остановка времени.

С: Моя душа тоже жаждет подвига, но мне жить хочется, жить, понимаешь.

К: Пошел вон отсюда!

С: Что?!

К: Проваливай! Сам сказал, что сдаешься, вот и всё, отсюда нам не по пути.

 

Казимир встает и протягивает Северину руку. Северин медлит.

 

С. (вдруг указывая в левую кулису): Смотри, сорока что-то в клюве держит. Какое-то колечко или ключик.

К. (оборачиваясь, не скрывая удивления): Вот это да, и вправду! Я слышал, что сороки крадут разные блестяшки, но никогда не видел.

 

Оба с увлечением глядят в сторону левой кулисы, их движения показывают, что сорока вспорхнула и отлетела в даль.

 

К: Прости меня за вспышку, Северин. Сразу говорил тебе, что всё бессмысленно и наши поиски практически безнадежны, а значит, в некотором роде, и глупы, проще было бы поймать эту сороку и вырвать у нее это блестящее, чем пытаться примирить непримиримое, не глобально, а только личное с общественным... голос совести, что ли...

С: Идем, волос совести на лысине цинизма, переночуем на одной поляне.

 

Уходят. Справа выскакивает мальчонка и из рогатки тушит вокзальный фонарь. Смеясь, он вприпрыжку скачет вправо же, делая, таким образом, круг.

 

СЦЕНА ВТОРАЯ

 

Задник озаряется зеркалом восхода. В правой части сцены два спальных мешка плотно прижатых друг к другу. Звонит будильник и, словно насекомое из своего кокона, появляются вначале руки, а затем голова Северина. Он полностью одет, даже в шапке, делает согревающие движения. Остальная часть сцены вразброс завалена как минимум сотней пластиковых полуторалитровых бутылкок.

 

С. (расталкивает второй спальный мешок): Вставай, Казимир, ты весь дрожишь, ну и холодрыга, вчера еще ничего было, а сегодня…  

К. (протирая глаза): Вчера ночью казалось будто мы в какой-то дремучий лес пришли, а это просто свалка.

Оба достают ботинки и судорожно зашнуровывают, затем вскакивают и начинают прыгать и махать руками.

К. (глядя на солнце): Здравствуй, солнышко, здравствуй дорогое, согрей нас побыстрее, пожалуйста.

Казимир берет одну из бутылок и с лёту зафутболивает.

С: Да, солнце, что надо, в Сараево такого уже не увидим.

К (указывает на валяющиеся бутылки) : Вот они – осколки невидимого мира. Смотри, от этой кучи уходят хвосты, словно брызги блестящей росы, будто стрелка...

С: Интересно, куда она нас приведет?!

 

Северин пинает другую бутылку, Казимир подхватывает, и они начинают играть ими, как мячами, забивая бесчисленные голы в воздушные ворота.

 

К: Куда-куда?! Не иначе, как в желудки десятков, может сотен, а может быть и тысяч незнакомцев. Были они выпиты на днях рождения, свадьбах или похоронах, никто уже этого не узнает, и мы становимся немыми свидетелями невидимых судеб, как археологи...

 

Северин замирает и садится на корточки над одной из бутылок.

 

С: Казимир, смотри сюда, здесь котенок. Залез и в бутылку и даже как-то замумифицировался.

К. (присаживается на корточки): Кто-то зачем-то обрезал дно у бутылки? Не думаю, чтоб он сам туда залез и не смог выбраться.

С: Вот он – твой Живой Царственный Младенец. Вот она, твоя детская мечта, уткнулась в гандон цивилизации и хорошо сохранилась.

К. (смутно глядя на котенка): Может быть, ты и прав, может быть Живой Царственный Младенец так и должен выглядеть: недоразвит из-за всегда преждевременного рождения и безжизненен из-за всегда слабого дыхания от навалившейся тяжести будущего подвига. Но уже разящий вектором духа, как пикой, и красотой полынной мертвенности своей. (Улыбается. Северину) Победа над жалостью у нас уже в кармане, теперь осталась победа над смертью, а если бы у него был, хотя б оттенок здоровья, им бы занимались другие. Нужно устроить ему какие-нибудь спонтанные похороны.

С: Что это за понты, Казимир, еще скажи мне что-то типа: «мы в ответственности за тех, кого приручили», успокойся. Ты знаешь, что в Сараево, куда, кстати, мы собирались ехать, пол города утыкано спонтанными кладбищами, на которых самому старшему восемнадцать лет, может лучше будет им свечки поставить?!

К: Мы в ответственности за те мысли, к которым себя приручили. Соловей духа летит над человеком, будь он мертв или жив. И свечки поставим – это добрая мысль. А котенок, я чувствую… Давай его похороним, пожалуйста…

С: Так ты, Казимир, просто со смертью в игры играешь, как я погляжу?!

К: Ну, умереть по-любому придется. Один сожженный на костре француз сказал...

С: Да что ты мне все какими-то загадками говоришь: одна слепая румынка, один пьяный русский... ты мне скажи своими словами, своими словами и о себе, ты и только ты, когда говорил об этих осколках невидимого мира, о Младенце и т.д., что ты имел в виду, праведную жизнь или праведную смерть?

К: Если жизнь праведная, то и смерть не может быть неправедной, это только наоборот случается...

С: Опять ты не отвечаешь на мой вопрос. Хорошо, спрошу просто: ты о чем больше думаешь, что больше занимает твои мысли, жизнь или смерть? Жизнь или смерть, очень просто и не увиливай.

 

Пауза.

 

К: Наверное, жизнь после смерти.

С: Опять двадцать пять! А если нет этой жизни после смерти, всё, умер – и падение в беспросветную бездну безмолвия, полное отсутствие сознания.

К: Этого не может быть… Но если все действительно так, как ты говоришь, тогда трудно, всё пропало.

 

Пауза.

 

С: Жаль мне тебя, Казимир, жизнь твою горемычную жаль.

К: Да мне вся моя жизнь, представь себе, вся моя жизнь, как ты сказал, горемычная, не дороже, чем этот вот котенок.

С: Придурок.

 

Северин идет сворачивать спальные мешки, а Казимир с котенком – в другую сторону. Подхватив валявшуюся тут же ржавую миску, стоя на коленях, он выдалбывает в земле ямку и сбрасывает в нее малюсенький трупик. Затем, отшвырнув бутылку, Казимир наспех засыпает котенка, тихо молится, крестится и встает. Северин уже ждет с готовыми рюкзаками, и они удаляются в левую кулису.

 

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

 

Уже в поезде. Поезд решить прежде всего звуково. Расставить у рампы в ряд лавки, одна напротив другой, слегка развернув каждую пару на зрителя, обозначая таким образом отдельные купе. В каждом из них сидят по два-три человека, читают газеты, спят, в общем, делают то обычное, поездное.

Центральное купе занимают главные герои, они молча пьют прозрачную жидкость и морщатся, занюхивая спичечным коробком. Постепенно сконцентрировать свет в центре, погружая остальных во мрак.

 

С. (указывая в воображаемое окно в сторону зала): Смотри, смотри, олень побежал.

 

Пауза. Оба увлеченно рассматривают.

 

К: Интересно, как чувствует себя этот олень, лежа под кустом, спит ли он, а может только дремлет чутко в непрерывном ожидании голода, волка, охотника, он в реальности, в самой настоящей, как боксер на ринге и не может отдаться грезам, наверное... Как чувствовали себя первые люди, как тысячу лет назад, как после изобретения пистолета, думаю, очень много изменило изобретение карманных часов и потом фотографии...

С: Скажи мне, пожалуйста, Казимир, дорогой, зачем тебе все это обязательно надо знать? Бежит олень, и радуйся, что не в зоопарке.

К. (задумавшись): Чтоб отбросить все наносное, цивилизованное, и докопаться до зерна, засадив которое, взошел бы чистый дух, мой, конечно, дух.

С: Чтоб все тебе стало ясно и чтоб замолчать навеки?

К: Если натурально будет замолчать, значит, чтоб замолчать.

С: То есть натуральность тебе нужна? Чем тебе цивилизация-то мешает? Хочешь бегать голым по полям? Зачем в поезд садишься, зачем сел тогда в автобус? Цивилизация не менее натуральна, чем всё остальное…

К: Ты перескочил…

С: По-моему, всё, что ты говоришь, это только тщеславие, которое ты слишком хорошо понимаешь и стыдишься его, и оттого бежишь от себя. Тебе никогда не казалось, что натуральнее всего это когда не думаешь: натурально это или нет; люди ведь такие разные и кто-то не думает и натурален, для него это натурально, а ты думаешь и в этом натурален, в этом твоя натура. Да встречал ли ты вообще когда-нибудь кого-то натурального в том идеале, что ты себе понапридумывал?! Единственным натуральным человеком, чья стопа касалась земли, был Иисус Христос, ну, Будда еще, может быть, и то не совсем верно, потому что Иисус был не совсем человеком, а бого-человеком, то есть тем самым идеалом, стремиться к которому – это хорошо, но видеть себя рядом с ним – это уже тщеславие, это уже не в твоей власти – быть с ним рядом.

К: Не согласен…

С: Подожди. Он сказал: возлюби ближнего своего, как самого себя, но вот загвоздка, - отношение к ближнему более ни менее ясно и понятно, а вот отношение к самому себе не поддается никакому определению, так не лучше было бы: возлюби самого себя, как ближнего своего?

К: «Возлюби себя самого, как ближнего своего!» Как ты это умно подметил, как же я сам не догадался. Я люблю тебя, Северин, и, кажется, начинаю любить себя.

 

Оба смеются.

 

С: И уже завидуешь, что сам не догадался, и уже ненавидишь за эту зависть.

К: Не тебя, конечно, себя же самого. А если ты спрашиваешь о натуральности, то как раз ни одного ненатурального человека я еще не встречал.

С: Бог ты мой, Казимир, давай оставим эти условности, выпей лучше.

 

Пьют.

 

К: Всё это самая отвратительная правда и о тщеславии, и обо всем ... Давно хотел рассказть тебе одну историю, которая, наверное, меня и развратила, и до сих пор… Перед тем, как конь мне ногу отдавил, буквально за минуту или две произошло следующее… У бабушки в деревне почти в самом центре стоит лютеранская кирха, наверное, после Франца Иосифа еще разграбленная, сгоревшая и заколоченная, такая полуразрушенная. Естественно, мы туда лазили, хотя там внутри один мусор, но что же может быть интереснее для подростков? На стенах сохранились росписи, правда, едва различимые. И вот мы с соседом на пару лет меня старшим, Божидар его звали, пробрались туда через окно и стали мочиться в самом алтаре, и я почувствовал, как будто кто-то смотрит на меня, и вижу: прямо на стене проступает такой замытый и полуистлевший лик, но еще довольно хорошо видный, и смотрит прямо мне в глаза как-то снисходительно, но в то же время жалобно и одновременно грозно, меня прям-таки передернуло от страха, я сказал Божидару: «смотри, какой страшный», а он смеется и говорит: «ты что картинки испугался», а потом взял какую-то обгорелую головешку и прямо ему между глаз через все лицо перевернутый сатанинский крест нарисовал. Меня аж знобить начало с испугу, сам не знаю почему.  Но самое подлое, что перед ним показать свой испуг я еще больше боялся! Поэтому я сделал вид, что мне смешно, и как ни в чем не бывало, стал пробираться к окну. А прямо под окном лошадь стояла черная, траву себе щипала, я прыгнул неудачно прямо ей под копыта, а она от неожиданности дернулась и на ногу мне стала. Было больно, но домой как-то доковылял и родителям, конечно, ничего не сказал, думал, перетерплю и само пройдет.

С: Так ты с самим сатаной повстречался, он тебя и отметил, может, ты сам сатана и есть!

К: Не смейся, погоди, дай еще хлебнуть. (выпивает и долго-долго втягивает носом коробок, переводя дыхание) Полгода назад я решил первый раз за все эти годы съездить туда. Специально даже кисть взял, такую грубую, чтоб тот крест стереть, как символ, может быть, всех моих несчастий. Там ничего почти не изменилось, кирха стоит, где и стояла. Я залез через то же самое окно, а там, представь себе, уже все стены исписаны перевернутыми крестами, пентаграммами и надписями, типа: Slayer, Metallica, Anthrax. Я офонарел! Каким невинным мне тот крестик показался, с которого все это началось, который, может быть, и послужил примером всем остальным, а самое ужасное, что ведь я сам-то это всё и начал: не скажи я тогда Божидару, что испугался, он бы этого креста и не нарисовал, это точно. Крест был уже наведен многократно, чтоб его стереть, не могло быть и речи. И меня снова такой страх взял, просто животный, я весь дрожал, руки прям трепыхались. Эта была истерика, я словно тонул и не мог вдохнуть нормально, на грудь словно ножку стула поставили и сели сверху. Признаюсь, подумал о самом худшем… Никогда я не был особо верующим, скорее всего, мне всегда было всё равно, а тут стал молился, первый раз в жизни, наверное. И меня вдруг осенило крест вниз дорисовать, чтоб из сатанинского вышел обычный. Я так и сделал, и получилось, что эта вертикальная ось ангелу прямо в руку пришла, будто он этот крест перед самым лицом в руке держит. И так мне смешно вдруг стало и радостно, я тебе передать не могу, что я всем перевернутым крестам эту нижнюю вертикаль дорисовал и немного еще по бокам для пропрорции. А когда выходить стал, ты не поверишь, внизу паслась белая лошадь.

С: Не верю!

К: Я же говорю! Это было настоящее чудо!

С (смеется): Надо было чтоб она тебе вторую ногу оттоптала!

К: Да нет, она далеко была. Я из этого окошечка выпорхнул, как на крыльях, и побежал разыскивать Божидара. Нашел его дом, звоню, открывает мужик, лицо оплывшее угрюмое, на веках и даже на носу такие крупные жировики, я даже и не узнал его вначале. Он меня сразу узнал, повеселел, за стол усадил, и мы стали самогон пить, бурячиху, ужасно противную, хотя все равно весело было. Он все спрашивал, а меня заткнуть было невозможно, так понесло, что все ему рассказал за все годы, что мы не виделись. Он молчал, а потом говорит: «идем на кладбище». Мы идем. Он показывает могилу отца, говорит, семь лет назад поехал в город машину покупать, там его в каком-то кабаке подрезали, мать его запила тогда сильно и три месяца как скончалась, вот, показывает, холмик. Не было в этом ни капли показушной скорби, мол, пожалейте меня несчастного, ничего подобного и близко даже, естественно так рассказывал о своей жизни, скупо, беззлобно, принял судьбу свою, без ропота, как мне показалось. Потом он дальше пить пригласил, но у меня от этой бурячихи голова раскалывалась, и я отказался. Всю ночь я не мог заснуть, тошнило меня, голова трещала по швам, и только под утро выпил две таблетки анальгина и кое-как уснул. А после обеда прихожу с охапкой пива, стучусь, он не открывает, дверь толкнул, кричу: «Божидар вставай на бой с похмельем!», смотрю, а он висит. Подскочил к нему, даже не услышал, как бутылки из рук выпали и поразбивались…

 

В это время с левой стороны одно за другим освящаются купе, входит два контролера, один в первое, другой в следующее и тихо проверяют билеты.

 

К: На столе была записка таким корявым почерком: «Устал нести свой крест».

С: И все?

К: Да-да, больше не словечка. Я хотел ее даже сжечь, потому что в первую минуту мне показалось, что все из-за меня, зачем я ему про кресты рассказал, испугался даже, что записка может стать уликой против меня.

С: Доля правды в этом есть.

К: Конечно, есть, но полагать, что все происходит из-за тебя и по твоей вине, чудовищно эгоистично. Не хочу я и не могу брать ответственность за чужие судьбы, если я и со своей-то разобраться не могу. Я же ему даже не желал ничего дурного, не говоря уже о том, чтоб сделать…

С: Но ты же только что обвинял его, что он тот крест на лице у ангела нарисовал?

К: Как бы да, но я же говорил, причиной был мой страх, а не его невинная детская бравада... Я потом узнал, что это у него не первая попытка, что он два раза был в тюрьме, и вся эта история с родителями… виноват ли я, что после нашей встречи ему таки удалось?

С: Да, что сказать?! Развратнее истории я и не слышал никогда.

К: Северин! Тогда в кирхе мне показалось, что я как бы наедине с богом, и что у него на меня особые планы. Звучит, как безумие, знаю, однако… Нужно быть очень чутким... Заморгался минуточку – выскользнула душа…

С: Не бери в голову, может, это как раз и был особый божеский план на твой счет? Кто лишь чуть-чуть не глуп, тот не может жить и не презирать себя, честен он или бесчестен – это все равно. Выпьем за упокой его души.

К: Хочется все-таки без презрения как-то обойтись. Мир праху…

 

Пьют. Входит контролер.

 

Контролер: Билетики, пожалуйста.

 

Казимир протягивает билеты.

 

Контролер: Этот проездной документ не действительный, если у вас нет другого, можете купить...

С: То есть как не действителен?!

Контролер: А очень просто, взгляните на дату, он вчерашний.

К: Да, мы опоздали на вчерашний вечерний, но ведь билет, если не использован, действителен и следующие сутки.

Контролер: Это если вы едите свыше ста километров, а у вас тут и тридцати не наберется.

К: Вообще-то мы едем в Сараево, но купили до первой приграничной станции, а там докупим дальше... 

Контролер:  Знаю-знаю, так все экономят, где вы видите на билете сегодняшнюю дату? Нет! Придется платить или сходите на первой станции.

С: Помилуйте, мы пилигримы, едем в Сараево, специально, чтоб свечки всем погибшим восемнадцатилетним поставить, только что были в Приштине, в Дубровнике и едем в Сараево...

Контролер: Что это за пилигримы, которые в поезде водку хлещут?!

С: Мы поминаем, у него недавно друг повесился, друг детства.

Контролер: Сожалею. Но если хотите знать, у меня дочь без двух ног дома сидит. Никто замуж не берет, и что же мне теперь всех без билетов пускать.

К (доставая портмоне): Наступила на мину?

Контролер: Та где там? Отправил ее из Дубровника в село, подальше от бомбежки, думал спокойнее, а дед полуслепой, когда траву косил, ей две стопы по щиколотку снес.

С: Казимир, покажи ему свою ногу.

К: Очень жаль, что так вышло. Обидно потерять пустое кольцо в реке по своей собственной глупости, не сняв его перед купанием, что уже говорить, когда лишишься ног из-за чужой слепоты? К слову сказать, первыми жертвами в девяносто первом были в панике раздавленные и вытиснутые в лестничные пролеты после воздушной тревоги, которую и объявили-то по ошибке, приняв толчки землетрясения за начало бомбардировки. Давайте сохраним здравый смысл...

Контролер: Если сохранять здравый смысл, то я вас и оштрафовать должен за безбилетный проезд, и какое мне вообще дело до отпрысков боснийских потаскух, которым вы еще и собираетесь свечки ставить. Эти ваши восемьнадцатилетки Франца Фердинанда застрелили, и Первая мировая началась…

 

Северин вскакивает. Контролер подзывает второго. По фонограмме – остановка поезда.

 

Контролер: Вызови охрану, тут двое без билетов и возмущаются.

К: А вы простили дедушку? Ваша дочь…

С. (одевая рюкзак): Пошли, Казимир, мне и самому уже не хочется в этом поезде ехать.

 

Они вчетвером проходят к правой кулисе, Казимир с Северином там и остаются, остальные же берут лавки в руки и поезд отходит. Слева, ближе к заднику остается одна скамейка, но уже параллельно рампе, символизируя скудный перрон захолустной станции.

 

С: Вот хам!

К: Ты видел, у него один глаз зеленый, а другой голубой?

С: Да, кошмар, а лицо у него, прям как у голливудской звезды какой-то.

К: Да-да, красавчик ... Джеймс Бонд.

С: Точно! Пичка мать! Высадил нас в какой-то жопе, что это вообще такое, ни одного дома нет, ни дороги тебе, ни указателя, один только вшивый козырек.

К: Да, странно, никто не сел, никто не вышел, кроме нас.

С: Пойду посмотрю на этот козырек, может хоть название станции будет.

 

Северин удаляется в левую кулису, Казимир же сидит на скамейке.

 

К: Опыт веков, опыт веков... Двойная игра. Двойная мораль. Двойной стандарт. Двуручный меч. Двуспальный гроб…

С. (вбегая): Казимир, я начинаю бояться, эта станция называется «Бо-жи-даровичи»!

Пауза.

К: Самое время помолиться за него.

 

Казимир встает на колени и крестится, Северин тоже крестится, но стоя.

 

К: Помилуй, господи, раба твоего грешного Божидара, прости ему прегрешения вольныя и невольныя и пошли ему царствие небесное.

С: Ну с царствием небесным, это ты погорячился: два раза сидел, самоубийца...

К: Там ведь не в СиВи смотрят, а Божидар не был нехорошим человеком. Первый раз сел за то, что подрался на дискотеке с каким-то фраером залетным, выбил ему два зуба, а отец его был большая шишка, засудил его на два года. Потом угораздило его влюбиться в дочку прокурора, и та в него по уши втрескалась, несовершеннолетняя, понятно, встречались тайно, пока папаша их не застукал и не раскрутил дело о изнасиловании. Дали три года. Вот то, что он на себя руки наложил, это, конечно… Но нет предела милосердью божьему.

С: Вообще-то я не очень религиозен. Думаю, согрешить не страшно, не раскаяться – тоже не так еще страшно, страшно, наверное, раскаяться и согрешить опять.

К: Наверное.

 

Садятся на скамейку.

 

К: Что это за место, тут и птицы не летают и на поезд никакого намека. Там не было расписания какого-нибудь.

С: Что ты, там даже граффити нет.

К: Как на зло, я очень голоден.

С: Я тоже страшно, но кроме водки ничего нет.

К: Тоже не так плохо. Водку пока спрячь, снимай ремень.

С: Надеюсь, ты не станешь просить отлупить тебя.

К: Снимай-снимай, будем суп варить.

 

Оба снимают и у Казимира в руке оказываются два широких кожаных ремешка.

 

К: Попробуем.

 

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

 

Казимир и Северин сидят у костра, на двух рогатинах лежит ветка с котелком, огонь может быть и обычной красной тряпкой, но было бы хорошо, чтоб из котелка уносился пар, можно, например, незаметно подвести кипятильник либо просто выносить готовый кипяток.

 

С: Что эта за идея, суп из ремня варить, из сказки какой-то?

К: Помнишь «Золотую лихорадку» с Чарли Чаплином? Он там ботинок ел? Я читал, что это правда, люди с голодухи, вываривали ремни, ботинки, любую кожу, какая была.

С: Не очень, наверное, вкусно.

К: А что лучше друг друга жрать? Слышал что-то про Голодомор в Украине? Несколько миллионов человек умерло…

С: Одно утешение, что звезды здесь красивые, как бы куполом нависают от горизонта до горизонта, сказочные, я бы даже сказал… (внезапно оживляется) О, о! Смотри! Звезда упала! А! Долго так летела, ты видел?!

К: Долго?! (смеется) Успел желание загадать?

С (вскакивает): Казимир, Казимир, слушай, знаю, что это невозможно, один раз даже был звездопад в августе, мы сидели целой компанией и желания у нас были готовы, но никто ни разу не успел загадать, хотя летели они одна за одной, а сейчас, только что, она так долго летела, что я успел, клянусь, успел загадать, чтоб поезд поскорее приехал!

К: Ну, зачем ты мне рассказл, теперь не сбудется.

С: За одно и проверим, если в ближайшие полчаса приедет, зачит, звезды работают.

К: Я как раз тоже о звезде думал, о Вифлеемской, как она появилась? Как это? Как появляется звезда? Вдруг на небе на пустом месте появляется горящая точка? Длиться это одно мгновение, еще быстрее, чем метеорит сгорает, тут не то что желание загадать, даже пикнуть не успеешь, а если этот момент прозевал, то небо для тебя и не изменилось, если ты, конечно, не астроном.

С: Если ты, конечно, не ждешь этого уставившись вверх и не моргая.

 

Казимир веточкой помешивает в казанке.

 

С: Готово? Давай уже, я не могу больше терпеть.

 

К: Я не специалист, но кожа, по-моему, достаточно размякла, даже под веткой надрывается.

 

Казимир снимает котелок и достает ремни, один Северину, другой себе, он откусывает краешек и жует, Северин же грызет, но у него ничего не выходит. Хорошо, чтобы зритель видел отгрызанный край, поэтому лучше его отрезать и пришивать тонкой ниткой перед каждым спектаклем.

 

С: Мой наверное не доварился, дай твоего попробовать.

К. (протягивает ремень): Приятного аппетита.

С. (откусывая): Фу, какая дрянь, но жевать можно.

К. (экзальтированно): О! А! Ха-а! Ты… Господи, там только что точка мелькнула на горизонте, я на секунду подумал, что звезда родилась, потом еще одна, а это фары, поезд едет, собираемся, твое желание сбывается.

 

С левой стороны начинают быть слышны отдаленные звуки поезда.

 

С. (указывая в противоположную сторону): Еще как сбывается, смотри, с другой стороны тоже едет.

К: Не может быть, тут же только одна колея.

 

С правой стороны также начинают быть слышны отдаленные звуки поезда. Казимир и Северин лихорадочно мотают головами то вправо, то влево. Звук нарастает и приближается.

 

С: Это безумие, не может быть, они что там, уснули, они ведь даже не сигналят, даже не притормаживают совсем. Что это, соревнование?! Ёб твою мать!

К. Да нет, тут что-то не то. Фары горят, они наверняка видят друг друга. Сейчас остановятся.

 

Казимир тушит костер водой из котелка, накидывает на плечи рюкзак и готовится к посадке. Стерео подъезжающиъ поездов усиливается все стремительнее. Никакого скрипа тормозов, никаких предупредительных гудков.

 

С: Ложись! Ложись!

К: Полное затмение!

 

Северин обхватывает и валит Казимира, падая сверху. Совсем уже громкий звук стучащих колес внезапно обрывается оглушительным ударом и скрежетом. Здесь все зависит от возможностей звуковокго оборудования и помещения театра. Лучше всего сбросить пыль с потолка над залом. Пыль использовать черную, словно бы один из поездов –  товарняк, груженый углем. Ее должно быть много, чтобы зрители начали кашлять, кричать, панически убегать, визжать, стонать и толкаться в ограниченной видимости. Ни в коем случае нельзя отнимать у зрителя возможность самому озвучить последствия воображаемой катастрофы.

 

Занавес.

Всё.

Евгений Баль

напишикомментарий