21

ноября

Третья сторона пластинки

«Герман Александрович! Герман Александрович!»

И следом женский голос, издалека, как будто с другого края мира, спросил: «Он нас слышит?» 

Первый голос, мужской, забулькал что-то неразборчивое, и чем пристальнее вслушивался Герман, стараясь распознать знакомые слова, тем сильнее они искажались, то растягиваясь в пространстве тягучими, утробными гласными, то дробясь на бессмысленные слоги.

Я просыпаюсь, догадался в полусне Герман, поднимаясь из глубины сна, как ныряльщик на поверхность – и тогда разговоры сквозь водную толщу стали отчетливее слышны, но по-прежнему лишенные смысла. Что за странное словосочетание – «имплантирована фиктивная личность»? Или «ложные воспоминания»? Затем Герман разобрал грозное, но малопонятное слово «триггер» и вспомнил, что слышал его раньше.

Понял, где именно, и проснулся.

Блондин: Нет, пока что взяли только одного. Да, это тот самый спящий агент, о котором я вам докладывал. Пока его не ввели в игру, он был одним из спонсоров банды, это мы уже отследили. Так точно, настолько тупой, что посылал банковским переводом и сохранял корешки.

Почтительно смеется, как и полагается нижестоящему по званию, когда начальство шутит.

Блондин: Операцию разыграли, как по нотам, так точно. Служу… Служу… Это вам спасибо, что смогли уговорить министра, иначе бы мы их не вывели на чистую воду. С другой подсадной уткой не сработало бы. Виноват… Из песни слова не выбросишь. Выманим девчонку, да. Никак нет, уверен.

У Германа болят скованные запястья, острая боль сверлит плечи и, что самое важное, хочется помочиться, безотлагательно. Открывает глаза: блондин говорит по телефону из прихожей, НеЗои рядом не видать, зато появился очередной нежданный гость – очень высокий старик, похожий на высохшее дерево, дремлет с прямой спиной и высоко поднятой головой, сидя на стуле верхом.

Блондин (заглянул в комнату и видит, что Герман не спит и слушает): Так точно. Сейчас приступим, он нам все расскажет. Как миленький. Не беспокойтесь, возьмем всех. Смерть попаданцам!

Блондин резко и яростно вскидывает кулак, и тогда где-то за спиной Германа отзывается НеЗоя.

НеЗоя: Смерть попаданцам!

Старик (вздрагивает и открывает глаза): Я не сплю.

Пожевав сухими губами, старик приводит в движение все свое лицо: зашевелились морщины, похожие на древесную кору, а седые висячие усы – будто уползти попытались. НеЗоя ставит перед стариком большую чашку дымящегося чая, пахнущего лимоном (это чашка Германа, с принтом музыкантов группы Pink Floyd). Старик громко отхлебывает чай и выкладывает на столик старый жестяной портсигар с чеканкой. Достает из портсигара папиросу, пальцами обеих рук залихватски сминает мундштук и подкуривает от бензиновой зажигалки, а саму зажигалку ставит на столик, рядом с портсигаром. Удивленный Герман разглядывает потертый скромный пиджак с заплатами на локтях, выгоревшие на солнце глаза и большие узловатые ладони, спрашивая себя, кто такой этот старик и почему он здесь, в его квартире.

Старик (сдержанно, с достоинством представляется всем троим и никому): Моя фамилия Правда, Правда Семен Васильевич.

Говорит с безупречной дикцией, как актеры в старых советских телеспектаклях проговаривали со сцены свои реплики – со значением, с расстановкой, артикулируя каждый слог, виртуозно играя интонациями, подчеркивая мимикой слова: такая манера держаться и говорить сбивает Германа с толку, завораживает, смешит и устрашает одновременно. 

НеЗоя (почтительно): Можете начинать, Семен Васильевич. Нужно вытрясти из него все, что он знает.

Блондин (вытягивается по струнке): Ванну приготовить, Семен Васильевич?

Старик (удивленный, сминает жесткими складками лоб): Ванну? Я что, мыться сюда приехал?

Блондин: Виноват, Семен Васильевич! Для проведения дознания!

Старик (улыбается в усы): Ну, что вы, молодой человек. Это неэффективно. Если начать вас пытать, вы будете рассказывать все, что угодно, лишь бы вас перестали мучить. А мне нужна правда, уж простите за неловкий каламбур.

Правда степенно прикладывается к папиросе, глубоко в своих мыслях, и неспешно, как бы нехотя выпускает дым.

Старик (задумчиво): О чем это я? А, вот именно. Меня зовут Семен Васильевич Правда, будем знакомы, молодые люди. Как вы думаете, кто я такой? Я школьный учитель на пенсии. Но так как на пенсии мне очень скучно, потому что я привык к другой жизни, гораздо более деятельной, осмысленной, скажем так, то время от времени помогаю своим бывшим ученикам. Именно поэтому я здесь, разговариваю с вами. А вы знаете, откуда у меня такая фамилия – Правда?

Еще одна неторопливая затяжка. Очередной очень долгий, задумчивый взгляд в глубины памяти.

Старик: Потому что ни один ученик в моей школе не мог мне соврать. Когда они смотрели мне прямо в глаза, они могли отвечать на мои вопросы только правду. Хотите, проверим?

Герман: Не хочу! Ссать хочу. Очень.

Старик (не отрывая взгляда от блондина): Вот видишь, сынок! Хорошо, можешь выйти.

Герман: Вообще-то…

Старик (резко, приказным тоном блондину): В глаза мне смотри! Отвечай!

Этим долгим днем один кошмар наслаивался на другой, еще более липкий кошмар. Герман убегал от полиции, его избили, приковали к креслу, обвиняли в несуществующих, странных и абсурдных грехах какие-то непонятные люди, но теперь ему становится по-настоящему страшно. Герману кажется, что пристальный взгляд старика прожигает стены насквозь. Мутные глаза блондина наливаются кровью от напряжения, едва не вываливаясь из орбит, мелко трясется голова, руки, все тело целиком. Бледное лицо заливает пот. Но самым жутким Герману кажется эта воля выдержать стойку «смирно», несмотря ни на что. 

Блондин: Что… отвечать… Семен… Васильевич…

Старик (приказывает): Быстро отвечай! Дрочишь?

Брызгают слезы из глаз, разлетаясь во все стороны вместе с капельками пота. Колени подламываются, как у животного с пулей в боку – уже больно, но еще не верится, что все закончилось, невозможно поверить, но вот могучий блондин валится на четвереньки, беззвучно рыдая от жгучего, еще мучительнее боли стыда: НеЗоя отступает на шаг, брезгливо наблюдая за границами зловонной лужи, что расползается на полу. 

Старик (прикрикнув): Не слышу!

Блондин (кричит, раскачиваясь из стороны в сторону): Да! Дрочу! Да! ДА!!! 

Старик: А родину любишь? В глаза смотри! 

Блондин: Люблю! Я в СМЕП добровольцем пошел! Суки! За вас!... Вы…

И в тот момент, когда ломается блондин, раздается щелчок – это игла отрывается от самой последней дорожки, а затем вокруг разносится характерный шорох: возвращается на место тонарм. Еще щелчок, и проигрыватель останавливается. Для Германа эта пластинка закончилась, и в этот момент все, что было внутри, что Герман привык полагать основой своей личности, от воспоминаний детства до ежедневных привычек, проваливается куда-то вниз, как будто в кабине лифта исчезает пол.

Герман понимает: больше нет ничего – изнутри он пустой, как эта страшная черная шахта, в которую он падает, и падает, и падает, и падает.

Старик (изящно казнит папиросу в пепельнице): Вот видишь, как все просто!

НеЗоя: Семен Васильевич!

Старик: Чего тебе, деточка?

НеЗоя: Семен Васильевич, это не тот человек! Вам с этим нужно работать, который связанный в кресле!

Старик (слегка озадаченный, но не теряет лица): Правда?

И первым начинает смеяться над собственной шуткой, пока блондин, захлебываясь икотой сквозь сцепленные зубы, уползает в направлении ванной комнаты. Герман поднимает голову и с любопытством разглядывает старика. На смену внезапно образовавшейся пустоте приходят отблески образов и обрывки воспоминаний. Теперь-то Герман понимает: они были с ним всегда, но прятались в самых темных и пыльных чуланах памяти, куда их убрали, как старую мебель – и откуда их доставали по мере надобности, когда требовалось восполнить пробелы в воспоминаниях. Так выносят из кладовой стулья, когда за столом не хватает места гостям, и эти стулья, которые выносили к праздничному столу из кладовой со старой мебелью, тоже были обретенным воспоминанием.

Герман: Да, вы правы. Это ранение из автомата АК-47. Не было никакой арматуры. Детства тоже. Но это пока еще. А ранили меня на войне.

Заново открывать для себя собственную память оказалось мучительно и сладко: как переживать опять свой первый оргазм, когда сознание разрывается от испуга – и неизведанного удовольствия, разве что теперь Герман не боялся. Осталась только радость открытия. Сладость новизны.  

НеЗоя (мгновенно отступает ко входной двери в комнату, откуда видно всех): Семен Васильевич, а вы точно сломали ему блок? А если триггер все-таки подействует?

Правда артистично пожимает худыми плечами.

Старик: О какой войне ты говоришь, сынок? Посмотри-ка на меня!

Больше всего Герману хочется, чтобы его развязали, немедленно: пройтись по комнате, сунуть руки в карманы, потянуться сладко, выманить сигарету из пачки – отследить с любопытством собственные движения, вспомнить забытые привычки. Открывать себя заново, как путешественник новый город. Но сейчас приходится отвечать на вопрос, и Герман негромко отвечает. Говорит он теперь тоже по-другому. Не отрывисто и коротко, как раньше, а тихо, не торопясь, словно пробуя на вкус всякое новое слово.

Герман: Я говорю о войне на востоке. Война началась в апреле 2014 года, через пять месяцев после второго Майдана. Российская Федерация аннексировала Крым, а руками местных сепаратистов, которых поддерживали наемники из России, объявила часть Донецкой и Луганской области самопровозглашенными республиками. Я сразу же записался добровольцем, бросил все, что у меня было, продал машину, и по…

Старик (озадаченно): Второй Майдан? А что, разве был второй Майдан?

Герман (терпеливо улыбается): Разумеется. Первый…

Старик: На моей памяти, был только один. Он начался в апреле 1995 года после того, как рухнули трасты.

Герман: Что такое трасты?

Старик: Не помнишь?

Хотелось засмеяться, но нет, и Герману нравится, как легко он может контролировать свои эмоции. 

Герман: Ну, что вы, в девяносто пятом я еще в школу ходил.

Старик: Трастами назывались финансовые пирамиды. Ты ведь знаешь, что такое финансовая пирамида, что это означает? Прекрасно, в таком случае, продолжим. Украинцы, и без того обворованные своим правительством, несли в трасты свои последние деньги. Только на Донбассе организаторы трастов ограбили людей на 28 триллионов рублей! Даже с учетом бешеной инфляции, сумма была совсем недетской, следует согласиться. И тогда обманутый народ вышел на улицы. Бои в правительственном квартале начались в конце марта 1995 года. Уже второго апреля люди брали штурмом администрацию президента и парламент, а по ним в упор стрелял спецназ.

Герман (бледнеет): Нет! Не было этого!

Этого действительно не могло быть, потому что тем морозным утром второго апреля, когда спецназ якобы расстреливал горожан на улице Грушевского, Герман прогуливался с родителями по Владимирской горке. Ему исполнилось одиннадцать лет, и это был предпоследний день рождения, проведенный по ритуалу, однажды заведенному его отцом, Шурой Гринбергом: папа умер на следующий год. Ритуал заключался в том, что они съедали по куску торта с чашечкой горячего шоколада в кафе «Крыжинка», что на углу Крещатика и Европейской площади (мать с упорством, которое с годами раздражало Германа все сильнее, называла её «площадью Ленинского комсомола»), а затем отправлялись гулять по дорожкам Владимирской горки.

А как же Америка, спросил себя Герман, и понял, что никакой Америки в его жизни не было, и отца он потерял больше двадцати лет назад – может быть, сейчас его старик и обретается в каком-нибудь небесном Бруклине, кто знает: пьет портвейн в компании своих любимых Боба Марли и Йена Кертиса.

Старик: Ну как же не было? Конечно же, было, молодой человек! Я сам тому живой свидетель. Вся эта чудовищная инфляция в стране – а если ты не помнишь, так я тебе напомню, что деньги обесценились до того, что буханка хлеба стоила несколько миллионов, вся эта нищета случилась из-за того, что во главе главного банка страны стоял банкир Грущенко.

Теперь Герман первым заглядывает в глаза старику, будто за правдой.

Герман (перебивает): Минуточку! Так ведь как раз Грущенко возглавил первый Майдан и стал президентом в 2004 году. Мне было двадцать лет, я стоял там, со всеми, и я все прекрасно помню! И оранжевые ленты, и песни, и весь этот дух единения – все это было очень волнующе. Наверное, это самое яркое впечатление в моей жизни.

Старик (улыбается снисходительно): В 2004 году Грущенко сидел в тюрьме, отбывая двадцатилетний срок. Сейчас он уже вышел, разводит пчел в своей Хотяновке – говорят, рыбку ловит, жарит на мангале и мемуары пишет. Причем, как я слышал от… Неважно, от кого, пишет их с грамматическими ошибками. Этот вороватый банкир оказался настолько глупым, молодой человек, что надеялся договориться с новой властью и откупиться, поделившись награбленными миллиардами. Не тут-то было! Вот Бучма сразу все понял, что пощады не будет, что ни за какие деньги не откупишься, и сбежал.

Герман: Куда сбежал? В Ростов, что ли?

Смеется, неприятно наморщив лицо: кровь ссохлась в тугую корку на небритых щеках и подбородке – больно. В ванной шумит вода. НеЗоя слушает, не шевелясь, слово боится пропустить. 

Старик (степенно и тяжело кивает): Совершенно верно, молодой человек, в Ростов.

Герман: Вообще-то в Ростов сбежал президент Бурдюкович в апреле 2014 года. А Бучма никак не мог сбежать из страны в 1995 году, потому что через четыре года его второй раз выбрали президентом. Что-то у нас тут с вами не сходится, Семен Петрович.

Старик: Васильевич.

Герман: Что? А, да. Точно, Семен Васильевич. 

Старик: Молодой человек! А о том, что отменили результаты приватизации, вы тоже не слышали? После того, как приватизированные предпрития вернули в собственность государства, Приморский и Махмедов, собственно, и попытались собрать людей на так называемый второй Майдан, но люди за ними не пошли. Да и как они могли пойти после того, как олигархи разворовали страну? Приморский добился экстрадиции в Израиль, а вот Махмедов сел на пожизненное, и до сих пор, кстати, сидит – и поделом, после всего того, что он наделал.

НеЗоя (поднимает почтительно ладонь): Семен Васильевич! Время!

Отмахнувшись, старик закуривает новую папиросу, но теперь он увлечен, даже возбужден разговором.  

Старик: А когда приватизированные предприятия вернули в собственность государства, мы пригласили на руководящие должности в сельское хозяйство и на производство иностранных специалистов. Конечно же, это было самое трудное, потому что иностранцы боялись приезжать в страну, где только что произошла революция. Разумеется, приехало много авантюристов и проходимцев, но они со временем отсеялись. В общем, заводы мы подняли, все заработало. Конечно же, если бы не помощь президента Заппы, всем нам пришлось бы не сладко.

Герман (хохочет): Что? Заппа? Фрэнк Заппа? Президент Украины? Но это же бред.

Старик (пожимает плечами): Во-первых, не Украины, а Соединенных Штатов Америки. А во-вторых, ты мне еще больший бред здесь рассказывал, что президентом Украины стал вороватый банкир Грущенко. Каждый школьник знает, что в 1992 году на президентских выборах в США победил Фрэнк Заппа, хотя журналисты немало потешались на эту тему – например, в газетах писали, что после Рейгана и Заппы следующим президентом Америки должен стать негр. 

Герман (устало): Негр, говорите… А где я вообще нахожусь?

Старик (приказным тоном): Смотри мне в глаза! Что помнишь последнее?

Герман: Помню небо. Помню, что я лежал на спине, в полной боевой выкладке. Вокруг была степь. Я смотрел в небо, небо было очень высоким, я точно помню медленно ползущие серые облака. Я подумал, что, наверное, умираю. Но когда человек умирает, вся его жизнь проносится у него перед глазами – где-то я об этом прочитал, уже не помню где. Но ничего этого не было, и я решил, что раз я не вижу то, что видят умирающие, значит, наверное, я буду жить. Мне очень хотелось жить! Я тогда себе сказал еще вот что – если останусь живым, буду смотреть в небо как можно чаще. А потом небо начало темнеть и, как я не старался, все равно потом все вокруг совсем потемнело. А потом я очнулся в этом кресле.

Старик (задумчиво): Это – все?

Герман: Больше я ничего не помню. Что вы от меня хотите?

В этот момент за окном раздаются хлопки. НеЗоя первой понимает, что это выстрелы, но вот уже блондин – причесаный, умытый, в чистых брюках Германа, выскользнул из ванной комнаты: быстро достал из сумки пистолет, встал спиной к стене и осторожно выглянул за стекло.

НеЗоя: Что там?

Блондин (с облегчением в голосе): Им конец. Вижу здоровяка и еще одного. Вроде бы насмерть.

НеЗоя (быстро, перебивает): Девчонку видишь?

Блондин: Пока не вижу.

Герман: А что со мной будет?

Он заглядывает Правде в лицо, но Правда отводит глаза и медленно копается в своем портсигаре, как будто можно найти ответ среди оставшихся папирос.

 

(фрагмент повести)

Алексей Е

напишикомментарий