30

мая

Заехали в самую шоколадку

Год где-то 1977-78. Сидим с самыми известными куртизанками Львова Ганнусей и Любаней с Огирковой. Жена дружила с самыми дорогими проститутками, чтоб в случае ссоры с подружками долго не доказывать, что они конченные бляди. Сидим в квартире Оли, окнами выходящую на Музей Украинского искусства, в двух брамах (дворах, парадных) от Капуцинского монастыря, что чуть ниже по ул. Драгоманонова.  Только недавно там снимали сцену, где все четыре мушкетера “покачивая перьями на шляпах, Судьбе не раз шептали “Мерси боку”.  Сидим на восьмиметровой длины балконе, выходящем на Львовский ботанический сад. Душновато. Любаня, расставив ноги, обвевает свою сладкую подолом мини юбки. Ганнуся, хорошо уже накуренная, рассказывает про свой актуальнейший роман с моим старым товарищем и партнером Женей.

Евгений приехал во Львов поработать по антиквариату. Лет пять до того он с неделю тут лазил со своей женой Геленой, урожденной львовянкой. Они тогда попали в звездный расклад: взяли у вдовы бывшего профессора Мюнхенской Академии Художеств, приехавшего умирать на родину, холст школы Тициана размером 1,5 х 1,7м., двадцати-фигурную сцену введения в храм. Женя был уверен, что уж в этот приезд возьмем что-нибудь хотя бы окружения Рубенса, или, на худой конец, наворот эклектики или польского символизма. Но фарт не идет, еще и жарища. Он затевает роман с Ганнусей. Это он думает, что он затевает, на самом деле его подстегивает к своей пизде мадам, узнав, что у него не только портреты Брюллова в полный рост, пейзажи Левитана и жанры Маковского (Владимира), но и самая серьезная на юге СССР коллекция камня.

Ганнуся похожа на Наталку-Полтавку, вынутую из стога сена после обмолота. Глазки сверкают, губки пунцовые, грудь четвертый размер и все это натюрель. Рассказывает складно - недаром им с Любаней отцы города снимают пятикомнатные хаты с полным холодильником и приставленной “Волгой” с личным шофером. Ганнуся так вообще: и языки, и манеры - будто выпускница Смольного. Рассказывает, как они культурно поужинали накануне в ресторане “Интуриста”, где выдавали себя за пару из Швейцарии, потом он снял апартаменты за деньги в том же “Интуристе”, потом сказочная ночь, но под утро он взял и все испортил, “заехав в шоколадку”.  В те годы этот оборот означал анальный секс.

Я говорю:

- Ганна! Ну у него ж трудное рабочее детство. У него трудовая книжка с 12-ти лет. Он танцевал в кордебалете Оперного, где его мать - ведущий балетмейстер. Представляешь, чего он там насмотрелся по костюмерным, какой разврат там стоял, да и стоит поныне. Разврат - раз в рот, раз в зад. 

В этот момент на балкон выходит Гарик Переплетчик, только недавно откинувшийся со строгого режима, где просидел 6 лет за организацию борделей с двумя сотнями девушек на телефоне. Гарик продемонстрировал месяц тому высокий класс - он возил меня на своей “Победе” (ну на самом деле папина - директора Галицкого рынка), и дней 5-6 кряду показывал мне красоты Львова и окрестностей. За это время я от него не услышал ни слова мата, ни слова фени. Вот это пилотаж! Этот урок я помню по сей день.

Гарик спрашивает:

- Что, вот так вот, без крема?

- Ну почему, с кремом, но Евгений очень увлекся.

Гарик, окинув ее опытным взором:

- Не увлечешься тут, я его понимаю

- Гарик, ты стал там циником. Когда я в юности посасывала у тебя, ты был как помесь Онегина с Ленским.

Оля:

- Давайте лучше косяк покурим, чем углубляться в ганнину задницу.

Тут появляется Роза, любовница Бориса Головы, воровского судьи. У Розы губы такие, как будто она накануне высосала через трубочку цистерну кваса. Я ей:

- Роза, ты не боишься с такими губами по улице ходить? Лично я бы бздел. Ты б их дома оставила, свои губы, а то зашухеришь всю нашу малину.

Я зашел в комнату и позвонил Жене в Одессу, говорю ему:

- Ганна жалуется.

- Я не жлоб, подарил ей каратник бразильского изумруда, колечко еще подгоняли у Гелиного ювелира ей по пальцу. На это она не жаловалась?

Я стоял и ел одну шоколадную конфету за другой из коробки у телефона. Почему-то вспомнил картину неведомо как попавшую к Юре Пальцу, директору одесского рок клуба. На ней маленький мальчик сидел на подоконнике и, глядя в окно, ел большую плитку шоколада. За окном бежали, стреляя, немцы и ехали танки. Картина называлась “Первый раз я попробовал шоколад, когда в село вошли немцы”.

Утром читал пост Вадима Рабиновича о том, что мы в полнейшей жопе и вместо того, чтоб выбираться оттуда, наоборот начинаем благоустраиваться в ней.

С тех пор, как выбрали на свою больную голову щекасто-шоколадного, мне все время лезут в голову шоколадные проекты. Я тут не один - вот Рома Громов на очередной Одесской биеннале показал шоколадную плитку размером 1,5 х 2 м. в развернутой фольге под названием “Еще больше шоколада”; говорят, в Киеве еще целый ряд людей углубились в эту тематику. У меня просто и доступно - установить на углу Крещатика и бульвара, там, где сорвали давно уже безобидного Ленина, фигуру лидера в два этажа ростом из шоколада. Пусть дети приходят, лижут. А как дети беженцев с АТО дорвутся, то и с подошвами слижут, их надо группами приводить, а то давка с травмами будет. И вообще, давно уже пора подумать о его Мавзолее. Он теперь более известен, чем в древности Мавсол в Передней Азии. Мне видится огромное шоколадное яйцо, расписанное как “пысанка” национально-патриотическим орнаментом, метров 50 длиной и 30 высотой. А внутри наш Поводырь в большом пластмассовом внедорожнике, набальзамированный, за рулем. Такой большой киндер-сюрприз. Мы ж дети малые, если всенародно такого избрали.

К нему не зарастет народная тропа.

Леонид Войцехов

напишикомментарий